Три слова, из которых состоит понятиеВсеобщность, особенность, единичность — и утверждение, из-за которого вся глава спорит со школьной логикой
Глава открывается спокойно: у понятия три момента. А через абзац сказано то, что делает главу трудной.
Это всеобщее понятие, подлежащее здесь теперь рассмотрению, содержит в себе три момента: всеобщность, особенность и единичность. Наука логики, т. II, с. 26
…каждый из этих моментов есть столь же все понятие целиком, сколь и определенное понятие, а равно и некоторое определение понятия. т. II, с. 26
Чего здесь не сказано. Не сказано «понятие делится на три части». Части складываются в целое и по отдельности целым не являются — а тут каждый момент есть всё понятие.
Что это значит на примере. Возьмите «человек». Как всеобщее — это то, что есть в каждом. Как особенное — это уже определённое: не животное и не бог. Как единичное — вот этот, один. Три раза сказано об одном и том же, а не о трёх слоях.
Зачем такая странность. Потому что иначе всеобщее пришлось бы брать откуда-то извне и накладывать на единичное. Гегель весь том добивается того, чтобы ничего не приносить снаружи.
Порядок разбора Гегель называет сразу: всеобщее (с. 26–31), особенное (с. 31–37), большое примечание о школьных видах понятий (с. 37–43), единичное (с. 43–46). Последним шагом единичность «положена как суждение» — и начнётся вторая глава.
ВсеобщееНе то, что осталось после отбрасывания различий
Обычная картина: всеобщее получают, отбрасывая у многих вещей то, чем они отличаются. Гегель принимает эту процедуру всерьёз — и предлагает посмотреть, чем она кончается.
Гегель описывает эту процедуру точно так же — и указывает, где в ней подвох:
…и эта операция отбрасывания остальных и удерживания одного совершается вне его. т. II, с. 28
«Вне его» — вне чего. Вне самого всеобщего. Отбрасываем мы; всеобщее в этом не участвует. Оно получилось как остаток чужой работы.
Почему это плохо. Потому что тогда всеобщее ничего не объясняет: связь между «розой» и «цветком» держится нашей операцией, а не природой дела. И обратно из «бытия» никакой розы не выведешь — это и показывает вторая кнопка опыта.
Чего Гегель хочет вместо этого. Чтобы всеобщее само себя определяло: чтобы различия не отбрасывались, а выходили из него. Тогда всеобщее не беднеет по дороге вниз, а разворачивается.
Но природа всеобщего как раз и состоит в том, что оно есть такое простое, которое вследствие абсолютной отрицательности содержит внутри себя наивысшую степень различия и определенности. т. II, с. 27
Оно есть душа того конкретного, в котором оно обитает, не стесненное и равное самому себе в его многообразии и разности. т. II, с. 28
Оно не вовлекается вместе с этим многообразием в процесс становления, а продолжает себя сквозь него в непомутненной чистоте и обладает силой неизменно, бессмертно сохранять себя. т. II, с. 28
Самое неожиданное место главы
Всеобщее есть поэтому свободная мощь; оно есть оно же само и захватывает свое другое; но не как нечто насильственное, а как то, что скорее в этом другом покоится и находится у себя самого. т. II, с. 29
Мы его назвали свободной мощью, но мы также могли бы назвать его свободной любовью и безграничным блаженством, ибо оно есть отношение к различенному лишь как отношение к себе самому; в различенном оно возвратилось к себе самому. т. II, с. 29
Это не украшение. Слово «любовь» стоит здесь на месте точного определения: отношение к другому, которое есть отношение к себе. Ровно это Гегель и утверждает про всеобщее — в своём ином оно не теряет себя, а находит.
Проверка на примере. Закон сохранения энергии не «уничтожается» в отдельном падении камня и не стоит рядом с ним: он и есть то, что в этом падении происходит. Всеобщее не соперничает с единичным за место.
Почему «не насильственное». Потому что подвести случай под общее правило извне — это как раз насилие над случаем. Всеобщее у Гегеля не подводит под себя, а разворачивается в единичное.
И сразу — предупреждение против обратного чтения:
Можно, правда, абстрагировать от содержания, но тогда получается не всеобщность понятия, а лишь абстрактное, которое есть изолированный, неполный момент понятия и в котором нет истины. т. II, с. 29
Жизнь, «я», дух, абсолютное понятие не суть всеобщие только в смысле высших родов, а суть конкретные, определенности которых опять-таки не суть только виды или низшие роды… т. II, с. 30
Проверьте на слове «жизнь». Это не самый широкий ящик, куда сложены животные и растения: живое устроено так, что общее в нём и есть то, чем каждый организм живёт. Вот это Гегель и называет истинным всеобщим — в отличие от «нечто вообще», которым кончается опыт 1.
ОсобенноеВид отличается не от рода, а только от других видов, — и отсюда следует неожиданное
Особенное — это всеобщее, ставшее определённым. Не другая вещь рядом с ним, а оно же само в определённости.
Особенное содержит в себе ту всеобщность, которая составляет его субстанцию; род неизменен в своих видах; виды разнятся не от всеобщего, а только друг от друга. т. II, с. 31
Проверьте на себе. Чем дуб отличается от берёзы? Всем, чем угодно. А чем дуб отличается от дерева? Ничем — он и есть дерево, только определённое. «Дерево» не стоит рядом с дубом третьей вещью.
Что отсюда следует. Род не убывает в видах и не делится между ними: он в каждом целиком. Поэтому и деление рода на виды — не разрезание пирога.
Куда это ведёт. Если виды отличаются только друг от друга, то настоящее деление должно идти от самого рода, а не от признаков, подобранных снаружи. Об этом — следующий опыт.
Всеобщее определяет себя; таким образом, оно само есть особенное; определенность есть его различие; оно отлично лишь от самого себя. т. II, с. 31
Его виды суть поэтому лишь (a) само всеобщее и (b) особенное. т. II, с. 31
Перечисление даёт полноту, у которой нет гарантии:
Виды в этом смысле постольку даны полностью, поскольку именно их не имеется больше того, чем перечислено. Для них нет никакого внутреннего мерила или принципа… т. II, с. 31
Спорное место: «бессилие природы»
Дальше идёт утверждение, которое лучше прочесть целиком, прежде чем соглашаться или спорить.
В природе мы находим, правда, более двух видов одного какого-нибудь рода, равно как и эти многие виды не могут иметь вскрытого выше отношения друг к другу. Но в том-то и состоит бессилие природы, что она не в состоянии сохранить и выразить собой строгость понятия и растекается в такое чуждое понятию слепое многообразие. т. II, с. 33
Многообразие ее родов и видов и бесконечная разность ее образований может вызывать в нас восхищение, ибо в восхищении нет понятия, и его предметом служит то, что лишено разумности. т. II, с. 33
Здесь стоит остановиться
Написано за полвека до Дарвина. Сегодня многообразие видов не выглядит ничьим бессилием: оно объясняется происхождением и отбором, и биология не считает, что природа обязана была уложиться в два вида на род.
Но одна половина утверждения к биологии и не относится. Она такая: из понятия «млекопитающее» нельзя вывести, сколько именно видов млекопитающих существует. Это верно и сегодня — и верно бы осталось, будь их два или две тысячи. Гегель делает отсюда вывод о «бессилии природы»; можно принять первую часть и не принять оценку. Разница между «логика этого не даёт» и «природа в этом виновата» — не гегелевская, но существенная.
Тут же — вывод, важный за пределами спора о видах:
Но каждое определенное понятие, разумеется, пусто постольку, поскольку оно содержит в себе не тотальность, а лишь некоторую одностороннюю определенность. т. II, с. 35
…оно все же остается пустым понятием, поскольку его определенность не есть принцип его различий; принцип содержит в себе начало и сущность его развития и реализации; всякая же иная определенность понятия бесплодна. т. II, с. 35
Практический критерий, годный для любой теории: определение чего-то стóит, если из него следуют различия внутри предмета. «Государство есть организация власти» ничего не порождает; определение, из которого выводится, почему власть распадается на такие-то формы, — порождает. Гегель называет первое пустым понятием, даже если содержание у него богатое.
Защита рассудкаГегеля привыкли считать врагом рассудочного мышления. Вот страница, где он говорит обратное
Сначала — диагноз: то, что обычно зовут понятием, есть абстрактно-всеобщее, а оно понятием не является.
Абстрактно-всеобщее есть, стало быть, хотя и понятие, но как лишенное понятия, как такое понятие, которое не положено как таковое. т. II, с. 34
А затем — неожиданный поворот в пользу того самого рассудка, которому это абстрактно-всеобщее принадлежит.
Но, далее, следует признать бесконечной силой рассудка тот факт, что он разделяет конкретное на абстрактные определенности и постигает ту глубину различия, которая вместе с тем единственно только и есть мощь, вызывающая их переход. т. II, с. 35
Рассудок, правда, сообщает им посредством формы абстрактной всеобщности, так сказать, такую жесткость бытия, какой они не обладают в качественной сфере и в сфере рефлексии; но посредством этого упрощения он их вместе с тем одухотворяет и так заостряет их, что они, как раз лишь доведенные до этой крайней заостренности, получают способность раствориться и перейти в свою противоположность. т. II, с. 36
Наивысшая зрелость и наивысшая ступень, которых что-либо может достигнуть, есть та ступень, на которой начинается его гибель. т. II, с. 36
Что здесь утверждается. Что размытое понятие не может ни во что перейти — ему некуда деваться, оно и так уже наполовину своё другое. Переход требует, чтобы определение сначала было доведено до полной чёткости.
Знакомый случай. Спор, где обе стороны говорят приблизительно, длится вечно. Спор, где обе стороны сформулировали позицию до конца, часто кончается тем, что одна из них видит собственную несостоятельность. Заострение — условие разрешения, а не помеха ему.
Чего это не значит. Не значит, что рассудок сам себя преодолевает автоматически. Гегель прямо говорит, что за остановку на жёстких определениях отвечает «субъективное бессилие разума» (т. II, с. 36), а не рассудок.
Поэтому надо во всех отношениях отвергнуть обычное разграничение между рассудком и разумом. т. II, с. 37
Формулировка сильная: не «разум выше рассудка», а само привычное противопоставление отвергается. Об определённом понятии сказано, что оно есть «условие или, вернее, существенный момент разума» (т. II, с. 37) — то есть без рассудочной чёткости разума просто не бывает.
Про школьные виды понятийШесть страниц подряд Гегель разбирает учебник логики — и это самое едкое место главы
В логиках того времени понятия делили на ясные и смутные, простые и сложные, контрарные и контрадикторные. Гегель спрашивает, откуда взялся сам этот список.
«Имеются» — этим не выражается никакая другая правомерность, кроме того указания, что мы преднаходим такие-то виды и что они являют себя согласно опыту. т. II, с. 38
Таким путем получается эмпирическая логика, — странная наука, иррациональное познание рационального. т. II, с. 38
Претензия точная: логика требует, чтобы понятия выводились и положения доказывались, — а собственные разделы вводит фразой «бывают такие-то виды». Кантовской трансцендентальной логике достаётся тут же: она «заимствует для трансцендентальной логики категории в качестве так называемых основных понятий из субъективной логики, в которой они были подобраны эмпирически» (т. II, с. 38).
Три удара подряд
Что такое смутное понятие, это должно оставаться его секретом, ибо в противном случае оно было бы не смутным, а отчетливым понятием. т. II, с. 38
Сложное же понятие есть не более, как деревянное железо. т. II, с. 39
Почему «деревянное железо». Сложное — это когда части сложены снаружи и могут быть разложены обратно. Понятие же есть единство, из которого различия выходят изнутри. Слово «сложное» отрицает то, что слово «понятие» утверждает.
Про «признак». Отчётливым называли понятие, у которого можно указать признаки. Гегель отвечает: признак — это то, чем кто-то третий себе предмет отмечает, и «признаком может служить весьма случайное обстоятельство» (т. II, с. 38–39). Отметка для узнавания и определение сути — разные вещи.
Про «ясное». Ясного понятия хватает, чтобы отличить один предмет от другого, — но это, по Гегелю, «есть не что иное, как субъективное представление» (т. II, с. 38), а не понятие.
Круги Эйлера
Отдельно достаётся попытке изобразить логические отношения фигурами — тем самым кругам, которые до сих пор рисуют на первой лекции по логике.
Уже самая попытка такого обозначения сразу же являет себя как сама по себе пустая затея, если сравнить между собой природу знака и того, что здесь должно быть обозначено. т. II, с. 41
Но его природа понимается совершенно ложно, если их в нем удерживают еще в указанной абстрактности, если «более широкий объем» всеобщего понимается так, что оно, дескать, есть некоторое большее количество, чем особенное и единичное. т. II, с. 42
Насколько это возражение работает сегодня
Круги, о которых речь, придумали Леонард Эйлер и Иоганн Генрих Ламберт в XVIII веке; сегодня их (вместе с диаграммами Венна) рисуют в теории множеств, в теории вероятностей и в базах данных — и они там незаменимы. Так что «пустая затея» — приговор слишком широкий.
Но у возражения есть точная часть. Круг изображает понятие через его объём — через множество вещей, которые под него подпадают. Современная логика делает это сознательно и извлекает из этого пользу. Гегель же именно это и отрицает: для него понятие — не мешок с вещами, а то, из чего его различия выходят. Спор идёт не о полезности картинки, а о том, что считать понятием.
Сам он предлагает другие образы: «Отношения природы, как, например, магнетизм, отношения цветов, были бы для этого бесконечно более высокими и более истинными символами» (т. II, с. 42). Магнит нельзя разрезать на отдельный северный и отдельный южный полюс — вот отношение, которое кругами не нарисуешь.
ЕдиничноеНе остаток и не самое узкое, а глубина, в которой понятие впервые доходит до себя
Из особенного есть два пути обратно к всеобщему: вверх, отбрасывая определённость, и вниз — к единичному. Гегель называет первый боковой дорожкой.
Здесь ответвляется та боковая дорожка, на которой абстракция сбивается с пути понятия и покидает истину. т. II, с. 43
Ее более высокое и наивысшее всеобщее, к которому она восходит, есть лишь становящаяся все более и более бессодержательной поверхность, а презрительно отвергаемая ею единичность есть та глубина, в которой понятие постигает само себя и положено как понятие. т. II, с. 43
Это прямой ответ на опыт 1: лестница вверх кончилась пустым «нечто», и обратно по ней ничего не выводится. «Поверхность» и «глубина» тут не метафоры настроения, а указание, в какую сторону растёт содержание.
Жизни, духа, бога, равно как и чистого понятия абстракция потому не может постигнуть, что она не подпускает к своим продуктам единичность, принцип индивидуальности и личности, и, таким образом, приходит лишь к безжизненным и бездуховным, бесцветным и бессодержательным всеобщностям. т. II, с. 44
Разворот, который легко пропустить
А теперь Гегель поворачивает нож: сама абстракция, отбрасывающая единичное, производит единичное.
Абстракция есть поэтому разделение конкретного и разрознивание (Vereinzelung) его определений; посредством абстракции мы схватываем лишь единичные свойства или моменты… т. II, с. 44
Но это более детальное рассмотрение показывает нам само абстрактное как единство единичного содержания и абстрактной всеобщности, стало быть, как конкретное, как противоположность тому, чем оно хочет быть. т. II, с. 44
Ход рассуждения. Абстрагируя, мы выхватываем из вещи одно свойство — например, красноту. Но «краснота», взятая отдельно, есть такое же вырванное единичное, как та роза, от которой мы её оторвали. Продукт абстракции сам единичен.
Что это доказывает. Что бегство от единичного не удаётся. Единичность не устраняется абстракцией — она в ней прячется и остаётся неопознанной.
Отсюда общий вывод главы. Три момента нельзя развести по разным местам: «Всякое различение стирается и расплывается в том самом рассуждении, которое имеет целью их изолировать и фиксировать» (т. II, с. 45).
Что такое «это»
«Это» есть; оно непосредственно; но оно есть «это» лишь постольку, поскольку его показывают. т. II, с. 46
Низшим из всех возможных представлений о всеобщем в его соотношении с единичным является это представление о чисто внешнем отношении всеобщего как чего-то только общего многим. т. II, с. 46
И последний шаг главы — тот, с которого начнётся следующая:
Возвращение понятия в себя есть поэтому абсолютное, первоначальное деление его, или, иначе говоря, в качестве единичности оно положено как суждение. т. II, с. 46
Почему «первоначальное деление». В немецком тут игра слов, которую Гегель имеет в виду всерьёз: Urteil (суждение) он читает как Ur-Teilung — изначальное разделение. Суждение — не соединение двух готовых понятий, а расщепление одного.
Что это меняет. Обычно считают: сначала есть «роза» и «красное», потом мы их связываем. По Гегелю наоборот: сначала одно понятие, которое разделяется на подлежащее и сказуемое, — и потому связка «есть» не произвол, а след их прежнего единства.
Честная оговорка. Этимологически такое чтение Urteil спорно и большинством языковедов не поддерживается. Довод Гегеля от него не зависит: разделение понятия он выводит логически, а этимология служит иллюстрацией.
Три частые ошибки
«Всеобщее — это то, что общо многим единичным».
Именно это Гегель называет худшим из возможных пониманий: «Низшим из всех возможных представлений о всеобщем в его соотношении с единичным является это представление о чисто внешнем отношении всеобщего как чего-то только общего многим» (т. II, с. 46). Общее многим есть, но оно предполагает вещи уже готовыми и внешними друг другу.
«Чем абстрактнее, тем глубже: восходя к более общему, мы приближаемся к сути».
Наверху лестницы содержания не остаётся: это «лишь становящаяся все более и более бессодержательной поверхность» (т. II, с. 43). Глубина, по Гегелю, в другую сторону — к единичному, в котором понятие «постигает само себя».
«Гегель против рассудка: чёткие определения — это плоско, надо мыслить диалектически».
«Поэтому надо во всех отношениях отвергнуть обычное разграничение между рассудком и разумом» (т. II, с. 37). Более того: «следует признать бесконечной силой рассудка тот факт, что он разделяет конкретное на абстрактные определенности» (т. II, с. 35). Без доведённой до конца чёткости никакого перехода не будет.
Слова этой главы
Понятие расщепляетсяВторая глава: суждение
На единичность Гегель велит смотреть двояко: и как на «абсолютное возвращение понятия внутрь себя», и «как на положенную утрату понятием самого себя» (т. II, с. 37). Моменты, которые были одним, стали друг другу самостоятельными — эта расщеплённость и называется суждением.
Дальше Гегель проверяет по порядку все школьные виды суждений — положительное, отрицательное, бесконечное, суждения рефлексии, необходимости, понятия — и в каждом смотрит одно и то же: справляется ли форма с тем, что она обещает. Начинается это с «роза есть красное», которую мы уже разобрали во вступлении.