Вторая посылкаАнализ схватывал то, что есть. Синтез хочет понять, почему это держится вместе
Аналитическое познание разбирало предмет и находило в нём определения, которые в нём уже были. Оно не переходило к другому — в этом была и его сила, и его предел. Теперь — шаг за этот предел.
Синтетическое познание стремится постигнуть то, что есть, т. е. уразуметь многообразие определений в их единстве. Оно поэтому есть вторая посылка умозаключения, в которой оказывается соотнесенным разное как таковое. Его последняя цель заключается поэтому в необходимости вообще. Наука логики, т. II, с. 206
Анализ и синтез — не два метода на выбор. Это две ступени одного движения. Анализ спрашивает: что в этом предмете есть? Синтез спрашивает: почему именно это и почему вместе? Первый работает с тождеством (предмет равен себе), второй — с различием (одно определение требует другого).
Откуда взялся переход. Не по решению исследователя. Определённость по своей природе соотносится с другим: сказать «красное» можно только там, где есть не-красное. Поэтому анализ, честно доводя себя до конца, сам упирается в связь, которую не может ни найти в предмете готовой, ни объявить своей выдумкой.
Цель — необходимость. Не список свойств, а ответ на вопрос «почему иначе быть не могло». Вся дальнейшая глава — о том, насколько близко к этой цели удаётся подойти обычной науке.
И сразу — приговор
Гегель формулирует границу этой ступени прежде, чем разбирать её формы. Стоит прочесть эту фразу заранее: всё дальнейшее будет её развёрткой.
Поэтому, хотя указанное познание и превращает объективный мир в понятия, все же оно дает ему сообразно определениям понятия лишь форму, а что касается объекта со стороны его единичности, его определенной определенности, то оно должно его найти; оно еще не есть самоопределяющее познание. т. II, с. 207
Формула, которую стоит запомнить
Форму даёт понятие. Содержание приходится находить. Наука раскладывает мир по клеткам «род — вид — закон», и эти клетки действительно принадлежат мышлению. Но чем их заполнить, она узнаёт только из опыта, извне.
Отсюда три формы синтетического познания, каждая со своей неустранимой трещиной: дефиниция (сказать, что это), подразделение (разложить на виды), теорема (доказать связь). Здесь разбираются первые две; теорема и Евклид — в следующем разборе.
Что войдёт в определениеРод плюс видовое отличие — правило простое. Трудность в том, что нет правила, как его применять
Дефиниция сводит предмет к трём моментам понятия: всеобщность (род), особенность (видовое отличие), единичность (сам предмет). Всё остальное отбрасывается как внешнее.
Дефиниция, сводя таким образом предмет к его понятию, совлекает его внешние черты, которые нужны для его существования; она абстрагирует от того, что прибавляется к понятию в процессе его реализации… т. II, с. 208
Определить — значит отбросить всё, что предмету нужно, чтобы существовать, но не нужно, чтобы быть тем, что он есть. Молотку нужна рукоять определённой длины; в определение она не войдёт.
Звучит выполнимо — пока не спросишь, какие именно черты внешние. Вот здесь и открывается дыра.
…нет принципа, из которого вытекало бы, какие стороны предмета должны рассматриваться как принадлежащие к составу его понятийного определения и какие должны рассматриваться как принадлежащие лишь к составу внешней реальности. Это создает при дефинициях трудность, неустранимую для этого познания. т. II, с. 208
То есть само правило «отбрось внешнее» не говорит, что здесь внешнее. Это не пробел в учебнике логики: взять такое правило неоткуда, пока содержание приходит из опыта.
Но трудность эта не везде одинакова. Гегель разбирает три случая — и в двух из них её почти нет. Попробуйте сами.
Молоток. Это изделие цели. Кто-то решил, для чего он нужен, — и это решение уже есть его определение. Материал, вес, форма входят в дефиницию ровно настолько, насколько служат цели: «Прочая природа его материала или другие внешние свойства, поскольку они соответствуют цели, содержатся в ее определении; остальные для нее несущественны» (т. II, с. 209).
Треугольник. Ещё чище. Геометрические предметы «суть по существу лишь то, чем они должны быть» (т. II, с. 209): в них нет ничего, кроме того, что в них положено. Спорить не о чем, потому что за определением ничего не осталось.
Человек. Здесь предмет не сделан нами и не сводится к тому, что мы в него вложили. Он — вещь со многими свойствами, и какое из них взять за существенное, ниоткуда не следует. Гегель формулирует это с обескураживающей прямотой: «Но для этого еще нет никакого другого критерия, кроме самого существования» (т. II, с. 209).
Вывод, который тут спрятан. Дефиниция удаётся тем лучше, чем меньше в предмете самостоятельного. Она безотказна там, где предмет — наше собственное изделие, и отказывает там, где он живёт своей жизнью. Это не изъян техники определения, а её честная граница.
Дефинирование поэтому и само отказывается от настоящих определений понятия, которые были бы по существу принципами предметов, и довольствуется признаками, т. е. такими определениями, существенность которых для самого предмета есть нечто безразличное… т. II, с. 210
Признак — не то же, что сущность
Признак отвечает на вопрос «как мне отличить это от прочего?». Принцип отвечает на вопрос «почему оно такое?». Первое нужно тому, кто смотрит снаружи; второе принадлежит самому предмету.
Наука, по Гегелю, постоянно выдаёт первое за второе — и делает это не по недосмотру, а потому, что второго ей взять неоткуда. Дальше — самый известный пример этой подмены.
Ушная мочкаФормально безупречный признак человека — и потому смешной
Гегель берёт пример у анатома Блюменбаха и доводит правило «общий признак плюс отличительный» до его собственного абсурда.
Так, например, по замечанию Блюменбаха, ушная мочка есть нечто такое, что у всех прочих животных отсутствует, и она, следовательно, согласно обычным рассуждениям об общих и отличительных признаках могла бы с полным правом быть использована в дефиниции физического человека как то, что составляет его отличительный характер. т. II, с. 210–211
Блюменбах — анатом, современник Гегеля; ушная мочка приведена как настоящий анатомический факт, а не как выдумка ради насмешки. В том и соль: формальное правило соблюдено безупречно.
Признак работает: он есть у всех людей и ни у кого больше. По формальному правилу возражать нечему. И всё-таки определение «человек — животное с ушной мочкой» никого не устроит. Почему?
Но сколь несоответственным оказывается с первого же взгляда такого рода совершенно внешнее определение представлению о целокупном облике физического человека и требованию, чтобы определение понятия было чем-то существенным! т. II, с. 211
Попробуйте подобрать признак получше. У Гегеля на каждый заготовлено возражение.
Гегель делает неожиданный поворот. Раз по признакам понятие не построишь, значит, наука на самом деле шла не от признаков. Признак подыскивали после — для рассудка, задним числом.
«наоборот, открытию родов в природе и в духе предшествовало смутное чувство, неопределенное, но более глубокое чутье, некоторое предчувствие существенного, и лишь после этого начинали отыскивать для рассудка ту или иную определенную внешнюю черту» (т. II, с. 211).
Это не призыв доверять интуиции. Это диагноз: настоящая работа — схватывание целого — уже была проделана, но не была осознана как работа мысли, и потому её результат приходится задним числом подпирать внешней приметой. Задача логики — сделать этот шаг явным, а не заменить его чутьём.
Плохое растение всё ещё растениеДва выхода из затруднения, и оба закрыты
Есть трудность посерьёзнее, чем неудачный признак. Действительность не совпадает со своим понятием — и не иногда, а постоянно.
Поэтому нечто действительное показывает, правда, на себе, чем оно должно быть, но в такой же мере оно согласно отрицательному суждению понятия может показывать также и то, что его действительность лишь неполностью соответствует этому понятию, что она дурна. т. II, с. 211
В плохом растении, в плохом роде животных, в презренном человеке, в плохом государстве недостаточно наличествуют или совершенно стерты те стороны существования, которые в других случаях можно было бы принимать за отличительную черту и существенную определенность… Но плохое растение, животное и т. д. все еще остается растением, животным и т. д. т. II, с. 211–212
Развилка первая: включить плохое. Раз чахлое растение — всё-таки растение, дефиниция обязана его покрывать. Но тогда придётся выбросить всякий признак, у которого найдётся исключение. Гегель приводит два: «существенность мозга для физического человека опровергается особыми случаями безголовых уродов, существенность для государства защиты жизни и собственности — особыми случаями деспотических государств и тиранических правительств» (т. II, с. 212). После такой чистки в определении не останется ничего.
Развилка вторая: отстоять понятие. Можно сказать: деспотия — плохое государство, урод — плохой экземпляр, понятие тут ни при чём. Ход законный, но за него платят: «здесь понятие уже больше не имеет своего удостоверения в явлении» (т. II, с. 212). А дефиниция по своему устройству вправе брать определения только из существования и подтверждать себя только преднайденным.
Почему выхода нет именно у дефиниции. Она обязана быть непосредственным понятием — сказать, что есть предмет, одним махом, ничего не выводя. Но раз содержание взято из существования, она не может ни поручиться за него, ни отвергнуть его. Вопрос об истинности содержания «лежит вне ее сферы» (т. II, с. 212).
Заметьте, чего Гегель не говорит
Он не говорит, что деспотия — не государство, а урод — не человек. И не говорит, что понятие надо подогнать под любой случай. Он говорит, что у дефиниции нет средств решить этот спор — и что спор поэтому придётся вести другими средствами.
Это ход, который повторяется во всей книге: форма доводится до места, где она сама себя исчерпывает, и переход делается не потому, что автору так захотелось, а потому, что стоять на месте больше нельзя.
…дефиниция может поэтому схватить свой предмет лишь через противоположное определение и должна поэтому перейти к подразделению. т. II, с. 212
Одно определение нельзя удержать в одиночку: чтобы сказать, что предмет есть, приходится сказать, чем он не является. Отсюда и следующая форма — деление на виды.
С чего начинать наукуВозражение звучит разумно: начинать надо с наглядного. Гегель отвечает — нет
Определение сказало, что есть предмет. Теперь всеобщее должно разойтись на виды. И тут выясняется, что порядок изложения науки — не дело вкуса.
Всеобщее должно обособить себя на особенности; постольку необходимость деления заключена во всеобщем. т. II, с. 212
Род не лежит рядом с видами, как коробка рядом с содержимым: он существует только как расходящийся на виды. Поэтому деление — не удобство каталога, а требование самого рода.
Принадлежащее понятию поступательное движение от всеобщего к особенному составляет основу и возможность некоторой синтетической науки, некоторой системы и систематического познания. т. II, с. 213
Здесь появляется само понятие «системы»: наука есть наука не тогда, когда в ней много сведений, а когда её части идут в порядке от общего к частному.
Возражение очевидное: созерцать легче, чем познавать, — так не начать ли с живой конкретной вещи, а к абстракциям идти потом? Ответ Гегеля короткий и жёсткий.
Но так как задача состоит в том, чтобы познавать, то вопрос о сравнении с созерцанием уже решен, и мы уже отказались от последнего… теперь требуется путь не сообразный с природой, а сообразный с познанием. т. II, с. 213
«Сообразно природе» — как мы встречаем вещи в жизни. «Сообразно познанию» — как их надо расположить, чтобы понять. Выбрав второе, вы уже отказались от первого, и спорить о наглядности поздно.
Дальше идут четыре примера — из школы, геометрии, физики и оптики. Посмотрите каждый: спор о порядке становится наглядным.
«сообразно природе»
«сообразно познанию»
Три возможных начала. Цвет можно взять (1) как ощущение живого субъекта, (2) как спектр — «призракообразное, висящее в воздухе явление», (3) как свойство, прикреплённое к предметам. Естественнее всего начать с первого или третьего: так мы цвет и встречаем.
Гегель выбирает середину. «цвет, висящий в воздухе между субъективностью и объективностью, как всем нам известный спектр, еще без всякой переплетенности с субъективными и объективными обстоятельствами» (т. II, с. 214–215). Причина: и глаз, и окрашенный предмет вносят свои причины, и тогда непонятно, что в поведении цвета принадлежит самому цвету, а что — состоянию глаза или химии вещества.
Это и есть смысл эксперимента. Гегель прямо описывает его логику: опыт должен брать «лишь необходимые условия» и быть «многообразно повторен, чтобы показать, что неотделимая конкретная сторона этих условий несущественна» (т. II, с. 214). Варьируя обстоятельства, вы вычитаете их из результата — и остаётся абстрактная форма, то есть предмет науки.
Оговорка честности. Конкретная физика Гегеля во многом устарела, а его спор с ньютоновской оптикой — отдельная и проигранная им история. Устоял здесь не результат, а описание процедуры: наука не начинает с того, что видит, — она сначала изготавливает то, что будет рассматривать.
Обратная сторона: границы нет
Всякое всеобщее, с которого начинают, само есть лишь член какого-то более широкого деления — и так далее без конца. «Для рассматриваемого здесь познания нет имманентной границы, так как оно исходит из данного» (т. II, с. 215).
Проще говоря: любая наука начинает с предмета, который просто принят за начало — потому что представление с ним уже знакомо. Ботаника не выводит понятие растения, физика не выводит понятие пространства. Это не упрёк, а указание, откуда берётся следующая трудность.
67 видов попугаевПравило «деление должно исчерпывать понятие» — и почему оно ничего не требует
Логика учит: деление должно исчерпывать понятие. Гегель проверяет, что это правило значит на практике.
…при эмпирическом многообразии видов, лишенном определения внутри себя, исчерпанию понятия нисколько не способствует то обстоятельство, что мы преднаходим большее или меньшее количество этих видов; будет ли, например, вдобавок к 67 видам попугаев найдена еще одна дюжина видов, это для исчерпания рода безразлично. т. II, с. 216
67 — реальная цифра орнитологии его времени. Смысл примера: число известных видов и полнота понятия рода — две никак не связанные величины.
Требование исчерпывания может означать лишь то тавтологическое положение, что все виды должны быть полностью перечислены. т. II, с. 216
Правило требует лишь «перечислите всё, что есть», то есть не требует ничего: проверить, выполнено ли оно, можно только уже зная полный список.
принять новый вид и переопределить род так, чтобы он вошёл
держаться прежнего признака и объявить находку чем-то иным
Эта возня без понятия, при которой то принимают некоторую определенность в качестве существенного момента рода… то начинают с особенных и руководствуются при их сочетании опять-таки некоторой другой определенностью, — эта возня представляет нам зрелище игры произвола, которому-де предоставлено решать, какую часть или сторону конкретного он намерен фиксировать, чтобы сообразно с этим строить свою классификацию. т. II, с. 216
Что Гегель описал верно. Спор о том, менять ли род или исключать находку, — реальная и по сей день не закрытая проблема систематики. Он точно указал её источник: пока основание деления берут из сравнения обликов, оно остаётся выбором наблюдателя, а не свойством дела.
Что изменилось после него. У биологии появилось основание деления, которого Гегель знать не мог: происхождение. Виды делят не по сходству признаков, а по родству — по ветвлению одного реального процесса. Это ровно то, чего он требовал: определённость, принадлежащая самому предмету, а не внешней рефлексии.
И что осталось в силе. Произвол не исчез, а сместился: спор идёт уже не о признаках, а о том, где на непрерывном дереве провести границу вида. Диагноз «деление нуждается в имманентном принципе» пережил ту науку, к которой был обращён, — хотя принцип нашла сама наука, а не философия.
Зубы и когтиМесто, где Гегель признаёт, что классификаторы иногда попадают в точку — и объясняет, почему
После разгрома — неожиданная защита. Некоторые деления оказываются лучше, чем позволяет их метод.
Как бы случайно здесь ни было особенное по отношению к всеобщему и, стало быть, деление вообще, все же имеется некоторый инстинкт разума, которому можно приписать то обстоятельство, что мы иногда находим в этом познании такие основания деления и такие деления, которые, поскольку это допускают чувственные свойства, оказываются более соответственными понятию. т. II, с. 217
На самом же деле в этих органах не только заключается различение, принадлежащее некоторой внешней рефлексии, но они суть тот жизненный пункт животной индивидуальности, где она, отправляясь от своего другого, от внешней ей природы, полагает самое себя как соотносящуюся с собой единичность, выделяющую себя из непрерывности с другим. т. II, с. 217 — о зубах и когтях
Систематики берут их из удобства. Зубы хорошо сохраняются, легко описываются, надёжно различаются — отличный признак для определителя.
Гегель говорит: попадание не случайно. Зубы и когти — то место, где животное имеет дело с внешней природой и отделяет себя от неё: питание есть непрерывная работа по превращению чужого в своё. Признак взяли ради удобства, а он оказался тем самым пунктом, где индивидуальность полагает себя как единичность.
То же с растениями. «У растений органы оплодотворения образуют ту высшую точку растительной жизни, которою растение указывает на переход к половому различию и тем самым к индивидуальной единичности» (т. II, с. 217). Линнеевская система, построенная на тычинках и пестиках, названа здесь «хотя и недостаточным, но далеко идущим основанием деления».
Зачем эта оговорка в книге. Она не отменяет критики: основание всё ещё найдено, а не выведено. Но она показывает, чем хорошее деление отличается от произвольного — оно попадает в тот пункт, где предмет сам себя отличает от другого. Это уже требование к содержанию, а не к удобству наблюдателя.
Где мы оказались
Дефиниция дала одну определённость и не смогла её обосновать. Подразделение дало определённость по отношению к другим и не смогло обосновать основание деления. Обе формы сделали своё дело и обе упёрлись в одно и то же: содержание приходит извне.
Остаётся третья, самая интересная форма — та, где познание уже не только показывает, но доказывает. И там же — главный разбор всей главы: как устроено доказательство у Евклида.
Три частые ошибки
«Гегель против классификаций и определений».
Он считает их необходимой ступенью и разбирает всерьёз — вплоть до похвалы систематике за то, что она попала в верный пункт. Возражение направлено не против дефиниции, а против уверенности, что она даёт понятие предмета. Она даёт форму понятия на найденном содержании.
«Ушная мочка — шутка, забавный пример неудачного определения».
Это доведение правила до предела. Признак безупречен формально — общий для вида и отсутствующий у прочих; отвергаем мы его не по логике, а по несоответствию «целокупному облику». Значит, работает какое-то другое основание, о котором правило умалчивает. Пример нужен, чтобы это основание обнаружить.
«Начинать с абстрактного — это про то, что теория важнее практики».
Речь об одном узком вопросе: порядке изложения внутри познания. Гегель приводит вполне земные примеры — буквы до слов, треугольник до многоугольника, спектр до окрашенных предметов — и требование к эксперименту: варьировать условия, пока не станет видно, что в них несущественно. Это описание научной процедуры, а не иерархия ценностей.
Слова этой главы
Теорему придётся доказыватьДефиницию и деление можно было просто предъявить. С теоремой этот номер не пройдёт
Дефиниция дала одну определённость, деление — определённость по отношению к другим. Теперь предмет расходится внутри себя, и связь его сторон нужно обосновать.
Синтетическое в дефиниции и делении есть принятая извне связь; преднайденному придается форма понятия, но как преднайденное все содержание лишь показывается; теорема же должна быть доказана. т. II, с. 218
Дефиницию и деление можно предъявить: вот определение, вот виды. Теорема утверждает связь — а связь не предъявляют. Её либо доказывают, либо она остаётся чужим мнением.
Дальше — разбор Евклида: почему аксиома о параллельных выдаёт верное чутьё, а не пробел; почему аксиомы суть либо тавтологии, либо заимствования из другой науки; и знаменитая претензия Гегеля к геометрическому доказательству, которое приводит к истине, не показывая, откуда взялся ход. Дальше: т. II, с. 218–229.