Смерть жизниОдна фраза, которой Гегель переводит книгу из биологии в теорию познания
Жизнь дошла до рода, а род держится сменой поколений: отдельные умирают, всеобщее остаётся. И вот что из этого следует.
В процессе рода умирает непосредственность живой индивидуальности; смерть этой жизни есть возникновение духа. Наука логики, т. II, с. 188
Это не про загробную жизнь. «Смерть» здесь — логический шаг: снимается непосредственность живой единичности. Пока всеобщее (род) существовало только как ряд рождений и смертей, оно было слепым. Когда оно перестаёт держаться за отдельное тело, оно становится тем, что может иметь предметом само себя.
Проверьте на человеческом примере. Знание переживает того, кто его добыл, и не потому, что кто-то родил наследника, а потому, что оно всеобще по форме. Вот это — всеобщее, существующее как всеобщее, а не как череда особей, — и называется духом.
Куда мы попали. В теорию познания. Дальше вся глава — о том, как знание относится к своему предмету: «Жизнь есть непосредственная идея… В своем суждении идея есть познание вообще» (т. II, с. 188).
Возвышение понятия над жизнью состоит в том, что его реальность есть форма понятия, освобожденная к всеобщности. т. II, с. 189
Камень и «я»Самый едкий абзац книги — ответ Канту на жалобу, что мыслящее «я» нельзя поймать
Прежняя метафизика доказывала, что душа проста, неразрушима и бессмертна. Кант разобрал эти доказательства и показал, что от «я» после вычитания опыта не остаётся ничего, кроме пустой формы. Гегель пересказывает его подробно — и соглашается против старой метафизики.
у нас ничего не осталось бы, кроме простого, самого по себе совершенно бессодержательного представления «я», о каковом представлении нельзя даже сказать, что оно есть понятие: оно есть лишь голое сознание, сопровождающее все понятия. Кант, в изложении Гегеля — т. II, с. 190
указанное «я», согласно собственному выражению Канта, страдает тем неудобством, что мы всегда уже должны пользоваться им, чтобы иметь о нем какое-либо суждение… т. II, с. 190
судить о камне
судить о «я»
Камень не страдает таким неудобством; когда он должен стать предметом мысли или суждения, то он при этом не становится на пути самому себе; он освобожден от этого обременения, ему не приходится пользоваться для этого дела самим собой; имеется некоторое другое вне его, которое должно взять на себя этот труд. т. II, с. 191
смешно называть неудобством и порочным кругом природу самосознания, заключающуюся в том, что «я» мыслит само себя, что «я» не может быть мыслимо без того, чтобы мыслящим было «я»… т. II, с. 191
Что говорит Кант. «Я» нельзя превратить в объект исследования, потому что оно всегда уже работает как условие всякого исследования. Значит, никакого знания о душе как о вещи мы не получим — и все доказательства её простоты и бессмертия несостоятельны.
Что отвечает Гегель. Так и есть — но это не изъян, а устройство. Круг тут не порочный, а тот единственный, в котором вообще что-то может знать себя. «самосознание именно и есть существующее… чистое понятие, абсолютное соотношение с самим собой» (т. II, с. 191). Жаловаться на него — всё равно что жаловаться, что зрение не может посмотреть на себя снаружи.
Где сила ответа и где предел. Сила — в том, что самоотнесённость показана как положительная структура, а не как остаток после вычитаний. Предел — в том, что кантовский вывод от этого не падает: из того, что «я» есть круг, всё равно не следует ни что душа — субстанция, ни что она бессмертна. Гегель, впрочем, этого и не утверждает: он считает такие доказательства такой же ошибкой, как и Кант.
В чём Гегель обвиняет Канта
Победа же, одержанная над нею кантовской критикой, состоит, наоборот, в том, чтобы устранить исследование, имеющее своей целью познание истины и даже саму эту цель… т. II, с. 193
Но не итти дальше явления и того, что в обыденном сознании получается для простого представления, значит отказываться от понятия и от философии. т. II, с. 193
Как это выглядит со стороны
Обвинение серьёзное, но оно предполагает свой ответ. «Отказаться от познания истины» — так выглядит кантовское ограничение, если считать, что познание истины возможно тем способом, каким его понимает Гегель. Кант же считал, что закрывает не философию, а один определённый путь: доказательства о душе, мире и боге, построенные по образцу доказательств о вещах опыта. С этим Гегель, кстати, согласен — он тоже отвергает и рациональную психологию, и старое доказательство бытия божия в его школьной форме.
Настоящее расхождение уже: Кант считает, что познание всегда имеет дело с явлением, а вещь сама по себе остаётся за пределом; Гегель считает, что «вещь-в-себе» — это просто мысль о вещи, из которой вычли все определения, и потому она не предел познания, а его собственная пустая абстракция. Кто прав, эта страница не решает; она только показывает, что спор идёт не о добросовестности, а о том, что считать пределом.
И одно замечание, помогающее читать: Гегель излагает Канта сжато и полемически, местами почти пародийно. Формулировки вроде «представления, достойные быть названными варварскими» (т. II, с. 191) — это его голос, а не итог разбора. Кантовский текст стоит открыть отдельно.
Истина, которая не истинаГегель ставит диагноз обычному представлению о познании — и это диагноз, а не ругательство
Познание начинается как влечение: понятие уверено в себе и хочет узнать себя в предмете. Но предмет ему дан — и это оставляет след во всём, что получится.
Субъективная идея есть ближайшим образом влечение… Это влечение есть поэтому влечение к истине, поскольку она имеет бытие в познании, следовательно, к истине как к теоретической идее в ее собственном смысле. т. II, с. 197
Постольку это познание еще сохраняет в своей осуществленной цели свою конечность, оно в этой выполненной цели вместе с тем не достигло ее и в своей истине еще не пришло к истине. т. II, с. 198
Странным образом в новейшее время эта сторона конечности была закреплена в философии и была признана абсолютным отношением познания; как будто конечное как таковое и должно было быть абсолютным! т. II, с. 198
Эта точка зрения приписывает объекту позади познания характер некоторой неизвестной вещи-в-себе, и последняя, а, стало быть, также и истина, рассматривается как нечто абсолютно потустороннее для познания. т. II, с. 198
Что именно раздражает Гегеля. Не то, что познание конечно, — с этим он согласен. А то, что конечность объявили окончательной: «принятие этого неистинного отношения познания за истинное есть заблуждение, сделавшееся всеобщим мнением новейшего времени» (т. II, с. 198).
Довод. Утверждение «за познанным лежит непознаваемое» само есть утверждение о том, что там лежит. Чтобы сказать, что вещь-в-себе непознаваема, надо уже знать о ней достаточно, чтобы поместить её туда и отличить от явления. Значит, граница проведена изнутри познания — а раз так, она не абсолютна.
Что на это отвечают. Что «вещь-в-себе» — не отдельный предмет за ширмой, а способ сказать: наши формы созерцания не гарантируют совпадения с тем, что есть. Тогда довод Гегеля бьёт мимо. Спор с тех пор не закончен; полезнее держать в уме обе формулировки, чем выбирать сторону по симпатии.
Что делает анализРазбор двух противоположных ответов, каждый из которых односторонен
Аналитическое познание Гегель определяет неожиданно скромно: оно не строит и не выводит, оно снимает с предмета оболочку.
его деятельность выступает как ограничивающаяся лишь удалением от предмета некоторого субъективного препятствия, некоторой внешней скорлупы. Это познание есть аналитическое познание. т. II, с. 199
Ходячее определение анализа Гегель разбирает и отбрасывает:
Мы встречаем иной раз следующую формулировку различия между аналитическим и синтетическим познанием: первое-де движется от известного к неизвестному, а второе — от неизвестного к известному.т. II, с. 200
Разбор простой. Всякое познание начинается с неизвестного — «ибо с тем, что нам уже знакомо, нечего знакомиться» (т. II, с. 200). И всякое начинается с известного — потому что то, с чего начали, тем самым уже стало известным. Вывод: «познание, если только оно уже началось, всегда движется от известного к неизвестному» (т. II, с. 200), и различать этим анализ и синтез бессмысленно. Различие придётся искать не в направлении движения, а в том, что именно делают с предметом.
Настолько же односторонне представлять себе анализ так, как будто в предмете нет ничего такого, что не было бы вложено в него, насколько односторонне полагать, что получающиеся определения только вынимаются из него. т. II, с. 201
Но на самом деле нельзя отделить эти два момента друг от друга; логическое в той его абстрактной форме, в которую его выделяет анализ, несомненно имеется лишь в познании, равно как и наоборот, оно есть не только нечто положенное, но и нечто в-себе-сущее. т. II, с. 201
Ответ не компромисс «немножко оттуда, немножко отсюда». Утверждение сильнее: одно и то же действие есть и полагание, и обнаружение. Аналитик, выделяющий в явлении «причину» и «действие», не выдумывает их и не подбирает готовыми с полки; он проделывает работу, результат которой принадлежит предмету — и принадлежит именно потому, что проделана работа.
Кант все же заимствует определенную взаимосвязь, т. е. сами понятия отношений и синтетические основоположения, из формальной логики, берет их как данные. т. II, с. 202
Упрёк по существу: Кант нашёл корень категорий в единстве самосознания, но сам список категорий взял из школьной логики готовым. «Их дедукция должна была бы быть изображением перехода указанного простого единства самосознания в эти его определения и различия; но Кант избавил себя от этого труда» (т. II, с. 202). Претензия ровно та же, что и к анализу вообще: связь принята как данная, а не выведена.
5 + 7 = 12Знаменитый пример Канта — и разбор, в котором Гегель ссылается на счётную машину
Арифметику Гегель считает самой чистой аналитической наукой: её материал нарочно лишён всякого своеобразия. Отсюда и спор с Кантом.
арифметический и алгебраический материал есть нечто уже сделанное совершенно абстрактным и неопределенным, материал, в котором истреблено всякое своеобразие отношения и для которого, стало быть, теперь всякое определение и всякое связывание есть нечто внешнее. т. II, с. 202
Кант, правда, объявил предложение «5 + 7 = 12» синтетическим предложением на том основании, что одно и то же содержание на одной стороне представлено в форме нескольких чисел, в форме 5 и 7, а на другой стороне в форме одного числа, в форме 12. т. II, с. 203
подобно тому как 5 есть нечто сосчитанное, причем прекращение счета на этом числе было совершенно произвольным и счет мог бы с таким же успехом быть продолжен и дальше, так теперь следует считать дальше с условием, чтобы число долженствующих быть прибавленными единиц равнялось 7. т. II, с. 203–204
есть, следовательно, результат 5 и 7 и такого действия, которое здесь уже положено и по своей природе тоже есть некоторое совершенно внешнее, чуждое мысли дело, так что этот результат может поэтому быть осуществлен также и машиной. т. II, с. 204
Здесь нет ни малейшего перехода к некоторому другому; это просто процесс продолжения, т. е. повторения того же самого действия, через которое произошли 5 и 7. т. II, с. 204
Тот же признак — противоположная оценка
Двумя сотнями страниц раньше, разбирая исчисление силлогизмов, Гегель называл обещание «механически научить всей логике» наихудшим, что можно сказать об изобретении в логике: раз машина это может, значит, дело не касается понятия. Здесь тот же самый признак работает как довод — но уже в его пользу: сложение выполнимо машиной, следовательно, оно не синтетическое суждение, а внешняя операция.
Логика у него последовательная: механизируемое чуждо понятию. Меняется только то, чему это вменяется в вину. И оба раза критерий оказался опасным — за двести лет машина научилась делать столько, что «это может машина» перестало что-либо говорить о глубине предмета.
Применение здесь формы геометрического метода, относящегося к синтетическим предложениям, и присоединение вслед за решением задачи также и доказательства представляют собой поэтому совершенно излишнее сооружение. т. II, с. 204
Отсюда и общий вывод о том, чем занята арифметика: «в аналитической науке имеются поэтому не столько теоремы, сколько задачи» (т. II, с. 203). Задача говорит, что сделать; теорема делает вид, что нечто открывает. Там, где действие задано целиком, второй формы не нужно.
Но не вся математика такова
Гегель не сваливает всю математику в одну кучу — и оговорка у него точная.
В высшем анализе, где, главным образом в связи со степенным отношением, появляются качественные и зависящие от понятийных определенностей отношения дискретных величин, задачи и теоремы, действительно, содержат в себе синтетические определения; там приходится брать в качестве средних членов другие определения и отношения, чем те, которые непосредственно указаны задачей или теоремой. т. II, с. 205
Признак синтетического названный тут — рабочий и сегодня: решение требует ввести то, чего в условии нет. Пример у Гегеля не случайный: он ссылается на решение уравнения через синусы и на алгебраическое решение Гаусса — «одно из важнейших расширений анализа новейшего времени» (т. II, с. 205). Для 1816 года это свежая математика: Гауссу было под сорок, и он был жив.
Здесь Гегель сделал прогноз — и не угадал
Математика до сего дня не была в состоянии оправдать действия, покоящиеся на этом переходе, собственными силами, т. е. математическим путем, именно потому, что природа этого перехода не математическая. т. II, с. 205
Речь о дифференциальном исчислении и о переходе к бесконечно малым. Диагноз был верен: обоснование, данное Лейбницем, тогдашних математиков не устраивало, и Гегель точно называет больное место. А вот вывод — что математика в принципе не справится своими силами, потому что переход по природе не математический, — не подтвердился.
Через пять лет после этих строк Коши построил анализ на понятии предела, устранив бесконечно малые как самостоятельные величины; во второй половине века Вейерштрасс довёл это до нынешней строгости («для всякого эпсилон найдётся дельта»), а Дедекинд определил само вещественное число. Никакой философии для этого не потребовалось. Позже, в 1960-х, Абрахам Робинсон вернул бесконечно малые в математику как строгие объекты — тоже чисто математическими средствами.
Урок для чтения этой главы: Гегель хорошо видит, где у науки его времени дыра, и часто ошибается, предсказывая, что залатать её сможет только философия.
Три частые ошибки
«Гегель считает обычное научное познание ложным».
Он считает его конечным — и возражает не против него, а против того, чтобы объявить эту конечность окончательной: «как будто конечное как таковое и должно было быть абсолютным!» (т. II, с. 198). Диагноз ставится не науке, а философии, которая делает из её пределов границу истины.
«Аналитическое познание — это разложение предмета на части».
«Анализ такого предмета не может состоять в том, что его просто разлагают на те особенные представления, которые он, возможно, содержит в себе» (т. II, с. 200). Такое перечисление — знакомство, а не познание. Анализ даёт определения понятия: причину, целое, силу, — и потому его результат принадлежит предмету.
«Гегель отвергает Канта целиком».
Кантовскую критику доказательств бессмертия души он излагает подробно и принимает: старая метафизика «погибла» заслуженно. Спорит он о другом — о выводе, будто отсюда следует отказ от познания истины. Полезно читать эти страницы как разногласие внутри общего согласия, а не как разгром.
Слова этой главы
Связь придётся выводитьАнализ дошёл до предела: он находит определения, но не их связь
Аналитическое познание берёт своим принципом тождество и потому не переходит к другому. Даже когда оно доходит до отношений — целого и частей, причины и действия, — оно застаёт их готовыми.
Синтетическое познание стремится постигнуть то, что есть, т. е. уразуметь многообразие определений в их единстве. Оно поэтому есть вторая посылка умозаключения, в которой оказывается соотнесенным разное как таковое. т. II, с. 206
Следующий разбор — о трёх его формах: дефиниция, подразделение, теорема. Там же — самое известное место всей главы: разбор того, как доказывает Евклид. Дальше: т. II, с. 206–228.