«Это только идея»Обычная фраза, которую Гегель считает вывернутой наизнанку
Понятие прошло через объективность и вернулось к себе. То, что получилось, называется идеей — и первое, что делает Гегель, это отбирает у слова оба его привычных значения.
Идея есть адекватное понятие, объективная истина или истина как таковая. Если что-либо истинно, оно истинно через свою идею или, иначе говоря, нечто истинно лишь постольку, поскольку оно есть идея. Наука логики, т. II, с. 170
Выражение «идея» часто употреблялось как в философии, так и в обыденной жизни также и для обозначения понятия и даже для обозначения простого представления: «Я еще не имею никакой идеи об этой тяжбе, об этом здании, об этой местности» — означает только, что я о них не имею представления. т. II, с. 170
Первое значение отброшено: идея — не «какое-то представление». Второе — ещё решительнее.
следует, далее, еще в большей мере отвергнуть ту оценку идеи, согласно которой ее принимают за нечто лишь недействительное и об истинных мыслях говорят, что «это — только идеи». т. II, с. 170–171
Довод, взятый у Канта
В подкрепление Гегель приводит место из Канта, которое стоит прочесть медленно.
«нельзя найти ничего более вредного и более недостойного для философа, чем вульгарная ссылка на якобы противоречащий идее опыт. Самого этого опыта не существовало бы, если бы, например, государственные учреждения были устроены в свое время сообразно идеям и грубые понятия, господствующие вместо этих идей именно на том основании, что они почерпнуты из опыта, не сделали бы тщетными все добрые намерения» Кант, в передаче Гегеля — т. II, с. 171
Возражение, на которое отвечают. «Ваша идея хороша, но опыт показывает, что так не бывает».
Ответ. Опыт показывает то, что показывает, потому что делалось не по идее. Устройства строили по «грубым понятиям» — и потом ссылаются на результат как на доказательство невозможности. Круг: сначала не попробовали, потом сослались на то, что не вышло.
Где предел этого хода. Им можно защитить и очень плохую идею: всякий провал списать на то, что осуществляли неправильно. Довод честно работает только вместе с обязательством сказать заранее, что считалось бы настоящей проверкой. Кант такого обязательства тут не даёт, и Гегель тоже.
Расхождение понятия и реальности
Дальше идёт мысль, ради которой стоит открыть эту главу: идея — не мерка, приложенная к вещам снаружи. Вещь есть ровно настолько, насколько её реальность отвечает её понятию.
все действительное имеет бытие лишь постольку, поскольку оно имеет внутри себя идею и выражает ее… реальность, не соответствующая понятию, есть только явление, субъективное, случайное, произвольное, которое не есть истина. т. II, с. 171
Такие целые, как государство, церковь, перестают существовать, когда разрушается единство их понятия и их реальности; человек (и живое вообще) мертв, когда в нем отделились друг от друга душа и тело. т. II, с. 172
Опасное место
Из этого хода следует фраза, о которой спорят двести лет:
Самое плохое государство, реальность которого менее всего соответствует понятию, поскольку оно еще существует, все еще есть идея; индивидуумы все еще повинуются некоторому власть имущему понятию.т. II, с. 172–173
Прочесть её можно двояко, и оба прочтения имеют опору в тексте. Оправдательное: раз существует — значит, разумно, и всякий порядок уже тем хорош, что держится. Через шесть лет Гегель напишет в предисловии к «Философии права» знаменитое «что действительно, то разумно», и эта фраза принесёт ему репутацию апологета прусского государства.
Обратное: на той же странице сказано, что «реальность, не соответствующая понятию, есть только явление… которое не есть истина» (т. II, с. 171). Тогда плохое государство держится не своей правотой, а остатком понятия в нём, и в той мере, в какой оно понятию не отвечает, оно и не действительно — то есть обречено. В таком чтении отсюда следует не покорность, а приговор.
Честный вывод: место двусмысленное, и обе традиции чтения выросли из настоящего текста, а не из недобросовестности читателей. Держите в уме оба.
Покой, который есть работа
в силу свободы, которую понятие достигает в идее, идея имеет внутри себя также и жесточайшее противоречие (Gegensatz); ее покой состоит в твердости и уверенности, с которыми она вечно порождает это противоречие и вечно его преодолевает и в нем сливается с самой собою. т. II, с. 174
Против представления об идее как о чём-то тихом и совершенном. Покой идеи — не отсутствие борьбы, а способность её выдерживать. И первая форма такого покоя — та, которая сама себя чинит: «Таким образом, идея есть, во-первых, жизнь» (т. II, с. 174).
Жизнь в книге по логикеГегель сам понимает, как это выглядит, и объясняется заранее
Двадцать пять разборов подряд речь шла о бытии, сущности, суждении, механизме. И вдруг — живое существо, с чувствительностью, питанием и смертью. Что оно тут делает?
Идея жизни касается такого конкретного и, если угодно, реального предмета, что согласно обычному представлению о логике может показаться, будто, трактуя об этой идее, мы выходим за пределы логики. т. II, с. 175
Разумеется, если логика не должна содержать в себе ничего другого, кроме пустых, мертвых форм мысли, то в ней не могла бы вообще итти речь о такого рода содержании, как идея или жизнь. т. II, с. 175
Но непосредственная идея есть жизнь. т. II, с. 176
Ход рассуждения. Идея есть единство понятия и его реальности. Первая, простейшая форма такого единства — та, где реальность вся насквозь пронизана понятием и всё же остаётся внешней, телесной. Это и есть организм. Значит, жизнь попадает в логику не потому, что интересна, а потому, что она — ближайшее имя для определённой логической ступени.
Важная оговорка самого Гегеля. Речь не о биологии: «следует только указать, чем отличается логическая жизнь как чистая идея от природной жизни, рассматриваемой в философии природы, и от жизни, поскольку она находится в связи с духом» (т. II, с. 176). Логическая жизнь не имеет предпосылок в виде почвы, воздуха и пищи; её единственная предпосылка — понятие.
Чего это стоит. Оговорка снимает очевидное возражение («нельзя вывести организм из логики»), но платит за это тем, что «жизнь» здесь — уже не то, что изучает биолог. Читая дальше, стоит всё время спрашивать: это утверждение о живом или о форме мысли, названной по живому?
Душа, разлитая по всему телу
То, что различает себя как часть или согласно какому-нибудь другому внешнему соображению, имеет в самом себе все понятие целиком; понятие есть вездесущая во всех частях душа, остающаяся простым соотношением с самой собой и единой в том многообразии, которое свойственно объективному бытию. т. II, с. 177
вездесущность простого в многообразной внешности представляет собой для рефлексии абсолютное противоречие… она есть для рефлексии непостижимая тайна, так как рефлексия не ухватывает понятия или ухватывает его не как субстанцию жизни. т. II, с. 178
«Рефлексия» здесь — мышление отношениями: целое и части, сила и проявление, причина и действие. Такому мышлению живое непонятно в принципе, потому что одно и то же простое присутствует сразу всюду и не делится на доли. Не мистика: просто отношение «целое — части» тут не годится, и нужно другое.
Член, а не часть
Если живое существо берут как некоторое целое, состоящее из частей, как нечто такое, на что воздействуют механические или химические причины, берут как механический или химический продукт… то понятие становится внешним ему, живое берется как нечто мертвое. т. II, с. 180
Со стороны своей внешности организм есть многообразие не частей, а членов… существуют только внутри индивидуальности; они отделимы, поскольку они суть внешние и могут быть ухвачены за эту внешность, но поскольку их отделяют, они возвращаются под власть механических и химических отношений обыкновенной объективности. т. II, с. 180–181
Отличие от проверки на кучу из главы о механизме тонкое, но существенное. Там мы спрашивали, что станет с остальными. Здесь — что станет с отделённым: рука, отделённая от тела, не становится маленьким телом, она становится куском вещества, к которому применимы только механика и химия. Отсюда и вывод: «целесообразность живого нужно понимать как внутреннюю целесообразность» (т. II, с. 180).
Эта объективность живого существа есть организм; она есть средство и орудие цели, совершенно целесообразна, так как понятие составляет ее субстанцию; но именно потому само это средство и орудие есть выполненная цель, в которой субъективная цель постольку непосредственно сомкнута с самой собой. т. II, с. 180
Вот и разрешение тупика прошлого разбора. Там всякая выполненная цель оказывалась опять средством, и так до бесконечности. В организме средство и цель — одно и то же: тело есть орудие жизни и есть сама эта жизнь. Бесконечный ряд замкнулся.
Чувствительность, раздражимость, воспроизведениеТри способности, из которых Гегель складывает живого индивидуума
Всеобщее, особенное, единичное — три момента понятия, знакомые с самого начала третьей книги. В живом теле они, по Гегелю, получают телесный вид.
Живая объективность, стало быть, есть, во-первых, всеобщность, колыхание жизненности чисто лишь в самой себе, чувствительность. т. II, с. 182
единичная внешняя определенность, так называемое впечатление, уходит из своего внешнего и многообразного определения обратно в эту простоту самочувствия. т. II, с. 182
Два первых момента, чувствительность и раздражимость, суть абстрактные определения; в воспроизведении же жизнь есть конкретное и жизненность; в нем, как в своей истине, жизнь впервые и обладает чувством и силой сопротивления. т. II, с. 183
И сразу оговорка, без которой схема была бы просто списком: «Каждый из отдельных моментов есть по существу тотальность всех» (т. II, с. 183). Это не три отдельных механизма, а три стороны одного и того же.
Мимоходом Гегель роняет замечание, которое трудно забыть: тело живого «подразделен поэтому или получает надрезы (insectum) сообразно им» (т. II, с. 182).
Латинское insectum буквально значит «надрезанное»; отсюда и русское «насекомое» — калька того же образа (от «насекать»). Гегель пользуется этим, чтобы сказать: расчленённость тела не случайна, она есть внешний вид расчленённости понятия. Наблюдение красивое; доказательством оно, разумеется, не является.
Откуда взяты эти три
Это не изобретение Гегеля и не вывод из логики. Раздражимость и чувствительность ввёл в физиологию Альбрехт фон Галлер в середине XVIII века как два наблюдаемых свойства тканей; около 1793 года Карл Фридрих Кильмейер добавил третью основную силу — воспроизведение — и построил на трёх силах целую систему живой природы. К моменту «Науки логики» эта тройка была общим местом немецкой натурфилософии.
Как классификация она не пережила XIX века: физиология разошлась на нервную проводимость, мышечное сокращение, обмен веществ и наследственность, и «основных сил» в ней не осталось. Сами явления настоящие, объединение их в три силы — нет.
Для чтения главы это важно вот чем: тройка пришла к Гегелю извне и была подогнана к всеобщему, особенному и единичному, а не выведена из них. Схема совпала с наукой своего времени — и устарела вместе с ней.
БольСамое сильное место главы — и, возможно, всей книги
Живое замкнуто в себе только до первой нехватки. Дальше начинается процесс, который Гегель разбирает по шагам — и на втором шаге называет вещь своим именем.
Этот процесс начинается с потребности, т. е. с того момента, что живое существо, во-первых, определяет себя, полагает себя, стало быть, как подвергшееся отрицанию и этим соотносится с некоторой другой по отношению к нему, безразличной объективностью… т. II, с. 184
так как понятие есть в равной мере абсолютное тождество в этом раздвоении, то живое существо есть для самого себя это раздвоение и обладает чувством этого противоречия, каковое чувство есть боль. т. II, с. 184
Боль есть поэтому привилегия живых натур; так как они суть существующее понятие, то они суть действительность, обладающая такой бесконечной силой, что они внутри себя суть отрицательность самих себя, что эта их отрицательность имеет бытие для них и что они сохраняют себя в своем инобытии. т. II, с. 184
Если говорят, что противоречие немыслимо, то нужно сказать, наоборот, что в боли, испытываемой живыми существами, оно есть даже некоторое действительное существование. т. II, с. 184
Это не похвала страданию. Привилегия — в смысле «то, чего нет у остального». Камень нельзя ранить: в нём нечему разойтись с самим собой. Чтобы больно было, нужно быть чем-то, что есть своё собственное отрицание и при этом не разваливается. Способность выдерживать разрыв внутри себя и есть жизнь.
Зачем это сказано. Ради последней фразы. Всю книгу Гегелю возражают, что противоречие — ошибка мышления и в действительности его быть не может. Ответ: вот действительность, в которой оно есть, и вы её знаете на себе. Нехватка и наличие себя — одновременно, в одном и том же существе, и это не сбой, а способ существовать.
Насколько это довод. Строго говоря — не довод, а указание. Логик возразит, что боль есть противоречие в переносном смысле: рассогласование между состоянием организма и его нормой, а не одновременная истинность «А» и «не А». Возражение сильное. Но и переформулировка кое-что оставляет: живое — такая вещь, которую нельзя описать, не назвав того, чего в ней сейчас нет.
Не причина, а возбуждение
Дальше идёт различение, которое стоит запомнить — оно и сегодня работает.
Поскольку объект выступает по отношению к живому прежде всего как некоторая безразличная внешность, он может механически воздействовать на него, но тогда он действует на него не как на живое; поскольку же он имеет отношение к последнему, он действует не как причина, а лишь возбуждает его. т. II, с. 185
Разница на примере. Кирпич, падающий на человека, действует как причина: результат целиком в кирпиче. Запах еды действует как возбудитель: результат целиком в том, кто голоден, — сытый пройдёт мимо. «внешность доходит до него и входит внутрь его лишь постольку, поскольку она уже сама по себе есть в нем» (т. II, с. 185). Живое отвечает не на воздействие, а на то, что оно само способно опознать как своё.
Поэтому вместе с овладением объектом механический процесс переходит во внутренний процесс, через который индивидуум так усваивает себе объект, что лишает его своеобразного характера, делает его своим средством и дает ему в субстанцию свою субъективность. т. II, с. 185
И честная оговорка: «Механическая и химическая сторона этого процесса есть начало разложения живого существа» (т. II, с. 186). Пищеварение — химия, и в этой мере живое уже распадается; живым оно остаётся лишь постольку, поскольку перекрывает химию собой.
РодИндивидуум справился с миром — и остался смертным. Отсюда последний шаг
Живое усвоило внешний мир и тем самым перестало быть только этим отдельным существом: то, что в нём действует, есть уже всеобщее.
Через внешний жизненный процесс жизнь, стало быть, положила себя как реальную всеобщую жизнь, как род. т. II, с. 186
так как отношение рода есть тождество индивидуального самочувствия в чем-то таком, что вместе с тем есть некоторый другой самостоятельный индивидуум, то оно есть противоречие; живое тем самым снова есть влечение. т. II, с. 187
Поэтому, хотя индивидуум есть в себе род, но он не есть род для себя; то, что есть для него, есть пока что лишь некоторый другой живой индивидуум… т. II, с. 187
Тут стоит остановиться. Всеобщее живёт в отдельном существе, но само существо о нём не знает и не может к нему отнестись — для него есть только другой такой же. Отсюда влечение, и отсюда же приговор: «это влечение к роду может реализоваться лишь через снятие единичных индивидуальностей» (т. II, с. 187). Род сохраняется тем, что отдельные умирают.
Ибо зародыш живого существа есть полная конкретность индивидуальности, в которой все его разные стороны, свойства и расчлененные различия содержатся во всей их определенности… т. II, с. 187
зародыш есть, таким образом, все живое существо во внутренней форме понятия. т. II, с. 188
Идея, которая как жизнь еще имеет форму непосредственности, постольку впадает обратно в действительность, и эта ее рефлексия есть лишь повторение и бесконечный прогресс, в котором она не выбирается из конечности своей непосредственности. т. II, с. 188
Достижение. В жизни впервые сошлось то, что расходилось весь отдел: цель, средство и результат — одно и то же существо. Дурная бесконечность внешней цели кончилась.
Но появилась другая. Род держится сменой поколений, а смена поколений — это повторение: тот же круг, только заново. Всеобщее сохраняется, но никогда не становится для себя: ни одно живое существо не относится к роду как к роду. Значит, единство понятия и реальности тут есть, но оно бессознательно.
Что снимает этот недостаток. Существо, для которого всеобщее есть предмет, — то есть которое знает. Поэтому следующая ступень — познание: «переход в познание» (т. II, с. 178). Не потому, что познание «выше» жизни по достоинству, а потому, что в нём всеобщее наконец имеется для самого себя.
Но это возвращение в ее первое понятие имеет в себе также и ту более высокую сторону, что идея не только прошла через все опосредствование своих процессов в пределах непосредственности, но именно этим и сняла свою непосредственность и вследствие этого поднялась до более высокой формы своего существования. т. II, с. 188
Зародыш и наследственность
«Зародыш есть все живое существо во внутренней форме понятия» — сказано за полвека до Менделя и почти за век до хромосомной теории. Буквально прочитанная, фраза близка к преформизму: учению, по которому в зародыше уже содержится готовый организм в миниатюре. Биология от него отказалась: развитие эпигенетично, зародыш содержит не маленькое существо, а условия и программу, разворачивающиеся во взаимодействии со средой.
Гегель, впрочем, говорит не «в миниатюре», а «во внутренней форме понятия», и оговаривает, что тотальность здесь «имматериальная». Читать это как биологическую гипотезу неправильно; читать как утверждение, что в зародыше уже есть определённость всего будущего существа, — можно, и в этом виде оно неплохо пережило встречу с генетикой.
А вот наблюдение о том, что род сохраняется через смерть особей, оказалось на удивление живучим: в конце XIX века Август Вейсман положил в основу биологии различение бессмертной зародышевой линии и смертного тела. Тот же расклад — и без всякой логики.
Три частые ошибки
«Идея — это мысль, образец, к которому действительность может приближаться».
Ровно это Гегель и отвергает: идею «надлежит рассматривать не только как некоторую цель стремлений, к которой следует приближаться» (т. II, с. 171). Вещь существует настолько, насколько её реальность отвечает её понятию, — идея не мерка снаружи, а то, чем вещь держится.
«Глава про жизнь — это гегелевская биология».
Он сам это отводит: логическая жизнь отличается «от природной жизни, рассматриваемой в философии природы» (т. II, с. 176), и не имеет никаких природных предпосылок. Речь о логической ступени, названной по живому. Оговорка снимает лёгкое возражение — и заодно лишает главу права спорить с биологией.
«Раз самое плохое государство всё ещё есть идея, Гегель оправдывает любую власть».
Место двусмысленное. Рядом стоит и обратное: «реальность, не соответствующая понятию, есть только явление… которое не есть истина» (т. II, с. 171) — то есть в той мере, в какой государство не отвечает понятию, оно не действительно. Обе традиции чтения выросли из настоящего текста; выбирать между ними приходится читателю.
Слова этой главы
Всеобщее, о котором никто не знаетЖизнь достигла единства — но бессознательного
В живом существе понятие и реальность впервые совпали: тело есть орудие жизни и есть сама жизнь. Но всеобщее в нём действует вслепую — род сохраняется сменой поколений, и ни одно существо не имеет рода своим предметом.
Следующая ступень — та, где всеобщее становится предметом для самого себя. Это идея познания: истина и добро, теоретическая идея и практическая. Дальше: т. II, с. 188–233.