СродствоВещи, которые не могут быть собой поодиночке — и потому ищут друг друга
В механизме объекту было безразлично, с кем он связан. Свободный механизм довёл дело до закона — но объекты в нём остались одинаковыми и взаимозаменимыми. Следующий шаг снимает именно это.
Таким образом, свободный механизм определяет себя как химизм. Наука логики, т. II, с. 144
Химический объект отличается от механического тем, что последний есть тотальность, безразличная к определенности; в химическом же объекте определенность и, стало быть, соотношение с другим, а также вид и способ этого соотношения принадлежат, напротив, к его природе. т. II, с. 144
Вот всё различие в одной фразе. Камень в куче остаётся камнем, вынь его или оставь. Кислота без щёлочи — всё ещё кислота, но быть кислотой значит быть тем, что вступает в такие отношения. «Согласно этому химический объект не может быть постигнут из него же самого, и бытие одного объекта есть бытие некоторого другого» (т. II, с. 145).
Так как каждый объект в силу своего понятия находится в противоречии с собственной односторонностью своего существования и, стало быть, стремится снять ее, то здесь непосредственно положено стремление снять односторонность другого объекта… т. II, с. 145–146
Поскольку каждый из этих объектов положен как в самом себе противоречащий себе и снимающий себя, то они лишь посредством внешнего насилия удерживаются в отделении друг от друга и от их взаимного дополнения. т. II, с. 146
Среда: вода и язык
Чтобы двое соединились, нужна среда, в которой они вообще могут встретиться. И вот здесь Гегель делает ход, ради которого стоит читать эту главу.
в области телесного вода исполняет функцию этой среды; в области духовного, поскольку в ней имеет место нечто аналогичное такого рода отношению, им должен считаться вообще знак и, ближе, язык. т. II, с. 146
Что общего у воды и языка. Ни то, ни другое не участвует в реакции как сторона. Вода не кислота и не щёлочь; язык не один собеседник и не другой. Но без воды реакция не пойдёт, а без языка не сложится ни спор, ни договор, ни дружба. Среда — это «их реальная возможность» (т. II, с. 146).
Почему это не просто метафора. Признак назван точный и проверяемый: среда должна быть нейтральна к обеим сторонам и при этом необходима для их соединения. Что подходит под этот признак — подходит; что не подходит — нет. С таким критерием можно спорить по существу.
Куда это ведёт дальше. Отсюда прямая дорога к мысли, которая станет обычной только в XX веке: язык не передаёт готовые мысли между готовыми людьми, а есть стихия, в которой они только и могут встретиться. Гегель говорит это в 1816 году и мимоходом.
Не только химия
Относительно выражения «химизм»… можно, впрочем, заметить, что его здесь не следует понимать так, как будто это отношение проявляется только в той форме природы элементов, которая именуется так называемым химизмом в собственном смысле. т. II, с. 145
В живых существах отношение полов подчиняется этой схеме, и она точно так же составляет формальную основу духовных отношений любви, дружбы и т. д. т. II, с. 145
Сродство: слово с историей и с пределом
«Сродство» (Verwandtschaft) — ходовой химический термин того времени: считалось, что у веществ есть избирательное влечение друг к другу. За семь лет до «Науки логики» Гёте назвал так роман — «Избирательное сродство», где химическая схема прямо приложена к четырём людям. Гегель эту схему берёт всерьёз и распространяет на пол, любовь и дружбу.
Стоит держать в уме, чего эта схема не покрывает. По ней двое соединяются, взаимно гасят напряжение и получают нейтральный продукт — и на этом всё кончается. Как описание влюблённости, кончающейся в браке, это, пожалуй, работает. Как описание дружбы, которая длится и растёт, — нет: там соединение не гасит различие, а держит его. Гегель это, по сути, и признаёт, называя химизм ступенью, которую надо снять; но пока он о нём говорит, аналогия остаётся аналогией.
Почему этого мало
Процесс проходит и гаснет. И вот главный упрёк, из-за которого химизм оказывается лишь ступенью:
Процесс не загорается сам собой снова, поскольку он имел различие лишь своей предпосылкой, а не сам положил его. т. II, с. 147
Продукт есть нечто нейтральное, т. е. нечто такое, в чем ингредиенты, которые больше не могут быть названы объектами, уже потеряли свою напряженность… т. II, с. 146
Различие химизм застаёт, а не производит: «выделение небезразличных крайних терминов из нейтрального объекта, а равно и их разложение на их абстрактные элементы должно исходить от привходящих извне условий и возбуждений деятельности» (т. II, с. 149). Чтобы всё началось заново, кто-то должен вмешаться снаружи. Значит, самоопределения тут всё ещё нет — есть только его половина.
Что скажет химия сегодня
Структурная часть выдержала лучше, чем можно было ждать: современная химия и вправду определяет элемент через то, с чем и как он соединяется — валентность, тип связи, электроотрицательность. «Быть натрием» действительно означает вести себя определённым образом по отношению к другому. Тут Гегель угадал, опираясь на теорию сродства, от которой сама химия вскоре отказалась.
А вот утверждение, что процесс не может разгореться сам, слишком сильное. Есть автокаталитические реакции, где продукт ускоряет собственное образование, и колебательные — вроде реакции Белоусова–Жаботинского, которая десятки раз сама меняет состояние. Строго говоря, они не опровергают Гегеля: такая система живёт лишь потому, что её поток веществ поддерживают извне, и предоставленная себе она всё-таки затухает. Но фраза «не загорается сам собой снова» описывает пробирку, а не всякую химическую систему, и разница между ними оказалась куда содержательнее, чем виделось из логики.
ЦельТретье по отношению к механизму и химизму — и место, где Гегель неожиданно защищает механизм
Понятие сняло всю внешность объективного существования и вернулось к себе. Теперь оно существует свободно, рядом с предметом и против него.
Понятие, которое тем самым сняло, как внешние, все моменты своего объективного наличного бытия и положило их в свое простое единство, благодаря этому полностью освободилось от объективной внешности, с которой оно теперь соотносится лишь как с некоторой несущественной реальностью; это объективное свободное понятие есть цель. т. II, с. 150
Там, где усматривается целесообразность, принимают существование некоторого ума как ее создателя; для цели, следовательно, требуют собственного, свободного существования понятия. т. II, с. 150
И сразу — масштаб спора: «Антиномия фатализма (вместе с детерминизмом) и свободы равным образом касается противоположности между механизмом и телеологией; ибо свободное есть понятие в его существовании» (т. II, с. 150). Речь не о том, как удобнее объяснять, а о том, есть ли в мире свобода.
Нельзя пользоваться обоими по очереди
Обычный ход — сказать: где уместно, объясняем механически, где уместно, через цель. Гегель этот ход закрывает.
Если механизм и целесообразность противостоят друг другу, то именно поэтому их нельзя брать как равнодушные друг к другу понятия, как будто бы каждое из них само по себе есть правильное понятие и обладает такой же значимостью, как и другое, так что весь вопрос только в том, где можно применять то или другое. т. II, с. 151
их существование не есть мерило истины, а, наоборот, истина есть критерий того, какое из этих существований есть истинное существование мира. т. II, с. 151
Ответ самого Гегеля: «Но целевое соотношение получилось у нас как истина механизма» (т. II, с. 151). Не «цель вместо механизма», а «механизм есть цель, ещё не знающая, что она цель».
Но телеология поделом получает
Дальше идёт страница, которой мало кто ждёт от Гегеля: он берёт сторону механизма против дурной телеологии — и в очень резких словах.
Телеология потому навлекла на себя такие сильные упреки в несообразности, что цели, которые она указывала, бывали, смотря по обстоятельствам, то более значительными, то менее значительными, и целевое соотношение между объектами потому так часто должно было казаться произвольной игрой, что это соотношение является столь внешним и потому случайным. т. II, с. 153
Этот принцип дает поэтому в своей связи внешней необходимости сознание бесконечной свободы по сравнению с телеологией, выставляющей все незначительные и даже ничтожные определения своего содержания как нечто абсолютное, в котором более всеобщая мысль может чувствовать себя лишь бесконечно стесненной и даже испытывает отвращение. т. II, с. 153
О мышлении, которое всему находит назначение. Пробковый дуб растёт, чтобы у нас были пробки; лошадь создана для езды; наводнения полезны, потому что удобряют поля. В XVIII веке такими рассуждениями были полны учебники, и над ними уже успел вдоволь посмеяться Вольтер в «Кандиде» устами доктора Панглосса: нос создан, чтобы носить очки.
Почему механизм тут свободнее. Он оставляет вещам их случайность: «Напротив, механизм оставляет относящимся к содержанию определенностям объектов свойственное им значение случайных определенностей» (т. II, с. 153). Он не объявляет каждую мелочь замыслом. Ложная телеология душит, механизм даёт дышать — и это говорит философ, у которого весь мир кончается абсолютной идеей.
Что именно он отвергает. Не цель, а внешнюю цель: «эта телеология… доходит лишь до внешней целесообразности» (т. II, с. 153). Разница разбирается в следующем опыте.
Заслуга Канта
Одна из великих заслуг Канта перед философией состоит в проведенном им различении между относительной или внешней и внутренней целесообразностью; в последней он раскрыл понятие жизни, идею… т. II, с. 153
Признак различения простой: где лежит цель. Если вне вещи — в чужом употреблении, в нашей выгоде — целесообразность внешняя, и вещь всего лишь средство. Если цель есть сама эта вещь, её жизнь и её сохранение, — внутренняя. Первая произвольна: назначить можно что угодно. Вторая нет: сердце нельзя объявить существующим ради чего-то другого, не перестав понимать, что такое сердце.
Что случилось с этим вопросом потом
Через полвека Дарвин объяснил, откуда берётся видимая целесообразность живого, не прибегая ни к какому замыслу: естественный отбор сохраняет то, что работает. Это не подтверждение и не опровержение Гегеля, а третий ответ, которого он не рассматривал: организация, выглядящая как цель, произведена механизмом — но механизмом с наследованием и отбором, а не толчками бильярдных шаров.
Внутренняя целесообразность при этом не исчезла из науки. Биология по-прежнему говорит, что сердце служит для перекачивания крови, и без такого языка не обходится — для него даже завели отдельное слово, телеономия, чтобы отличать функцию от замысла. Что устояло от гегелевского различения: вопрос «ради чего» законен там, где ответ указывает на само это существо, и незаконен там, где он указывает на чужую выгоду. Что не устояло: уверенность, что для такого «ради чего» нужно свободное существование понятия.
Свобода против необходимостиТретья антиномия Канта — и разбор, после которого от доказательства ничего не остаётся
Спор механизма и цели Кант поставил как антиномию: два противоположных положения, каждое из которых доказуемо. Гегель приводит оба и смотрит на доказательства.
«Причинность согласно законам природы не есть единственная причинность, из которой могут быть выведены все без исключения явления мира. Для их объяснения необходимо допустить кроме того причинность, действующую через свободу». Кант, тезис третьей антиномии — т. II, с. 154
«Нет никакой свободы, и все в мире совершается исключительно только по законам природы». Кант, антитезис — т. II, с. 154
Тезис
Кроме причинности по законам природы есть ещё причинность через свободу.
Антитезис
Никакой свободы нет; всё совершается только по законам природы.
Доказательство, как и в прочих антиномиях, берется, во-первых, за дело апагогически: оно допускает противное каждому тезису… т. II, с. 154
другими словами, допущение, противоположное тезису, противоречиво потому, что оно противоречит тезису. т. II, с. 154
Можно было поэтому обойтись без всего этого окольного пути доказывания; последнее состоит не в чем другом, как в ассерторическом утверждении обоих противостоящих друг другу положений. т. II, с. 154
Апагогическое доказательство (apagogic — доказательство от противного): чтобы доказать А, допускают не-А и выводят из него противоречие. Приём законный и обычный в математике.
Где здесь подвох. Противоречие должно получиться из самого допущения. А в разбираемых доказательствах противоречие получается оттого, что допущению противопоставили ровно то положение, которое собирались доказать. Это уже не доказательство, а повторение: «допущение свободы, противоречащее антитезису, не может быть сделано потому, что оно противоречит антитезису» (т. II, с. 154).
Оговорка. Гегель передаёт Канта сжато и полемически; у самого Канта доказательства развёрнуты и опираются на устройство опыта. Прежде чем принимать приговор, эти страницы «Критики чистого разума» стоит открыть — но сам вопрос, поставленный Гегелем, законен: что именно делает работу в каждом из двух доказательств.
И решение Канта не устраивает тоже
оба положения должны быть рассматриваемы не как объективные положения, а как субъективные максимы; что я, с одной стороны, должен всегда размышлять о всех событиях природы согласно принципу одного только механизма природы, но что это не мешает тому, чтобы я, когда представится к этому повод, исследовал некоторые формы природы согласно другой максиме, а именно, согласно принципу целевых причин… т. II, с. 155
Кант не исследует того вопроса, разрешения которого единственно только и требует философский интерес, а именно, какой из этих двух принципов истинен сам по себе. т. II, с. 155
Перевод спора в «максимы» — это и есть тот ход «пользуемся тем и другим по обстоятельствам», который Гегель закрыл страницей раньше. Его возражение: перенеся противоречие из мира в наш способ смотреть, вы его не сняли, а спрятали, потому что две максимы враждуют между собой ровно так же, как два положения.
И тут же — похвала, показывающая, что спор идёт не о том, прав ли Кант вообще:
Приписывая этот принцип рефлектирующей способности суждения, Кант делает его связующим средним членом между всеобщим разума и единичным созерцания. т. II, с. 155
Хитрость разумаЦель не связывается с предметом напрямую — и в этом вся её сила
Цель конечна: перед ней лежит готовый мир, к которому надо как-то подступиться. Прямо подступаться нельзя — и тогда между собой и предметом она вдвигает третье.
Цель есть поэтому субъективное понятие как существенное стремление и влечение положить себя во-вне. т. II, с. 157
Цель смыкает себя через некоторое средство с объективностью, а в этой последней — с самой собой. Средство есть средний термин умозаключения. Цель нуждается для своего выполнения в некотором средстве, так как она конечна… т. II, с. 159
А то обстоятельство, что цель ставит себя в опосредствованное соотношение с объектом и вдвигает между собой и им некоторый другой объект, может быть рассматриваемо как хитрость разума. т. II, с. 162
В непосредственном соотношении с последним она сама вступила бы в область механизма или химизма и тем самым она подлежала бы случайности и гибели своего определения… т. II, с. 162–163
Действуя же так, как она действует, она выставляет некоторый объект как средство, заставляет последнее вместо себя надрываться во внешней работе, обрекает его на изнашивание и, прикрытая им, сохраняет себя против механического насилия. т. II, с. 163
Здесь она означает только орудие. Хитрость в том, что человек не борется с природой руками, а стравливает её с ней же самой: ставит между собой и деревом топор, между собой и полем плуг. Изнашивается топор.
Знаменитой она стала в другом месте. В лекциях по философии истории «хитрость разума» означает уже иное: всемирный разум добивается своего через страсти и частные интересы людей, которые о нём не подозревают и гибнут, а цель достигается. Это гораздо более тяжёлое утверждение — в нём средством оказывается человек, — и оно не следует из логического места автоматически. Стоит держать два смысла врозь.
Маркс подхватил именно первый. Разбирая процесс труда, он ссылается на эту же мысль Гегеля (по «Энциклопедии»): разум предоставляет предметам действовать друг на друга сообразно их природе, сам непосредственно не вмешиваясь, и всё же осуществляет свою цель. Отсюда прямая линия к определению орудия как проводника воздействия человека на предмет труда.
Плуг почтеннее наслаждения
Постольку средство есть нечто более высокое, чем конечные цели внешней целесообразности; плуг почтеннее, чем непосредственно те наслаждения, которые подготовляются им и являются целями. Орудие сохраняется, между тем как непосредственные наслаждения проходят и забываются. т. II, с. 163
В своих орудиях человек обладает властью над внешней природой, хотя по своим целям он скорее подчинен ей. т. II, с. 163
Две фразы, из которых выросла целая линия мысли о технике. Первая: средство переживает цель, ради которой сделано, — поэтому по орудиям и узнают эпохи, а не по тому, чего людям хотелось. Вторая — редкая по трезвости: власть у нас над тем, чем мы делаем, а не над тем, ради чего; цели нам во многом задаёт нужда.
Объект поэтому характеризуется тем, что он бессилен перед целью и должен ей служить; она есть его субъективность или душа, которая в нем имеет свою внешнюю сторону. т. II, с. 161
Насилие названо своим именем
Стоит заметить, что Гегель не смягчает: подчинение предмета цели он прямо называет насилием — «можно рассматривать как насилие, поскольку цель представляется имеющей совершенно другую природу, чем объект» (т. II, с. 162). Хитрость разума — это способ применить насилие, не подставившись под ответный удар.
Различие с механизмом здесь тонкое, но важное. В механизме сильное ломало слабое, и это называлось судьбой. Здесь предмет не ломают, а заставляют работать по его собственной природе: топор рубит потому, что он твёрдый и острый, а не вопреки этому. Насилие в том, что его природу используют для чужой цели, — и именно поэтому оно так хорошо получается.
Дом и часыСтранный вывод, которым кончается отдел: вещь выполняет своё назначение, только изнашиваясь
Цель достигнута, предмет обработан. Казалось бы, конец. Но Гегель смотрит на результат и обнаруживает, что получилось опять средство.
Заключение или продукт целесообразной деятельности есть не что иное, как некоторый определенный некоторой внешней ему целью объект; он, стало быть, есть то же самое, что и средство. т. II, с. 165
Следовательно, все те объекты, которые воплощают в себе выполнение некоторой внешней цели, суть в такой же мере лишь средства к цели. т. II, с. 166
Дом, часы и т. д. могут представляться целями по отношению к употребленным для их изготовления орудиям; но камни, балки (или: колесики, оси) и так далее, составляющие действительность цели, выполняют эту последнюю лишь через испытываемое ими давление, через те химические процессы, действию которых в связи с воздухом, светом, водой они предоставлены и от которых они избавляют человека… т. II, с. 166
Они, следовательно, выполняют свое назначение лишь через их употребление в дело и изнашивание и соответствуют тому, чем они должны быть, лишь через свое отрицание. т. II, с. 166
Проверьте на доме. Дом защищает вас ровно тем, что принимает на себя дождь, ветер и мороз, — то есть тем, что портится. Дом, который никогда не мокнет и не остывает, ничего не защитил. Стена служит, изнашиваясь; ось часов работает, стираясь.
Отсюда вывод Гегеля. Готовая вещь — тоже средство, только для следующей цели. Внешняя цель никогда не приходит к покою: «Поэтому в самом таком продукте получилось лишь некоторое средство, а не выполненная цель» (т. II, с. 165).
И бесконечность в придачу. Между целью и предметом нужно вставить средство; но между средством и предметом — ещё одно, «и так далее до бесконечности» (т. II, с. 165). Знакомая по прошлым главам дурная бесконечность, и признак тот же: значит, негодна сама форма.
Что из этого следует
Поэтому о телеологической деятельности можно сказать, что в ней конец есть начало, следствие — основание, действие — причина, что она есть становление уже ставшего, что в ней получает существование только уже существующее… т. II, с. 164
Вот и точная противоположность механизму, где «его конец не наличествует в его начале» (т. II, с. 136). В цели конец есть в начале — поэтому целевое движение ничего не приносит извне, а лишь выводит наружу то, что уже было.
Но эта рефлексия, что цель достигнута в средстве и что в выполненной цели сохранились средство и опосредствование, есть последний результат внешнего целевого соотношения, результат, в котором оно сняло само себя и который оно явило как свою истину. т. II, с. 169
Таким образом, понятие есть теперь идея. т. II, с. 169
Три частые ошибки
«Гегель — телеолог: у него всё в мире стремится к цели, поэтому он против научного объяснения».
На этих страницах он берёт сторону механизма против телеологии, «выставляющей все незначительные и даже ничтожные определения своего содержания как нечто абсолютное» (т. II, с. 153) — и говорит, что механизм даёт по сравнению с ней «сознание бесконечной свободы». Отвергается внешняя цель, а не объяснение.
«Химизм — глава про химию, её можно пропустить».
Это ранг связи, как и механизм: «В живых существах отношение полов подчиняется этой схеме, и она точно так же составляет формальную основу духовных отношений любви, дружбы и т. д.» (т. II, с. 145). Признак — определённость через другое, а не вещество.
«Хитрость разума — это про то, как история использует людей вслепую».
Здесь, в логике, это сказано только про орудие: цель «вдвигает между собой и им некоторый другой объект» (т. II, с. 162) и заставляет изнашиваться его, а не себя. Исторический смысл — из лекций по философии истории; он гораздо тяжелее, и из этого места не следует.
Слова этих двух глав
Отдел второй законченМеханизм, химизм, цель — пройдены
Связь была чужда вещам — это механизм. Связь стала их природой, но гасила их — это химизм. Связь стала целью, но целью внешней, и потому результат каждый раз оказывался опять средством.
Снятие этого — последний отдел книги: идея. Первая её форма — жизнь: то, где цель, средство и продукт впервые совпадают в одном и том же существе. Дальше: т. II, с. 170–187.