Понятие вышло наружуОтдел назывался «Субъективность» не потому, что речь шла о мнениях, — и теперь это видно
Умозаключение прошло все свои формы, и середина перестала отличаться от того, что она связывает. Форма больше не стоит отдельно от содержания — значит, понятие больше не противостоит предмету.
Тем самым понятие вообще реализовалось; выражаясь определеннее, оно приобрело такую реальность, которая есть объективность. Наука логики, т. II, с. 123
Два смысла слова «объективный»
Прежде чем начать, Гегель разбирает само слово — и находит в нём два противоположных значения, которыми мы пользуемся не задумываясь.
Подобным же образом оказывается, что и объективность имеет двоякое значение — значение чего-то противостоящего самостоятельному понятию, но также и значение чего-то в-себе-и-для-себя-сущего. т. II, с. 128
Разумные основоположения, совершенные произведения искусства и т. д. называются объективными, поскольку они свободны и выше всякой случайности. т. II, с. 128
Первый смысл — «то, что снаружи». Объект как чужое: «многообразный мир в его непосредственном наличном бытии» (т. II, с. 128), с которым «я» борется, чтобы утвердить себя. Так это слово звучит в «объект исследования», «объективная реальность вне нас».
Второй смысл — «то, что не зависит от произвола». Так говорят «объективная оценка», «объективный закон». Здесь объективное — не внешнее, а наоборот, свободное от внешней случайности: «познание истины видят в том, чтобы объект познавался таким, каков он есть как объект, свободный от примеси субъективной рефлексии» (т. II, с. 128).
Зачем это нужно. Весь отдел будет двигаться от первого смысла ко второму: от кучи внешних друг другу вещей — к закону, который есть их собственная природа. Начало отдела и его конец обозначены одним словом с двумя разными значениями, и это не игра слов, а маршрут.
План отдела в трёх фразах
Гегель сразу называет три ступени, и они — три следующих разбора.
Итак, во-первых, объективность выступает в своей непосредственности, моменты которой… в своем самостоятельном безразличии друг к другу существуют как объекты вне друг друга, а в своем отношении друг к другу обладают субъективным единством понятия лишь в смысле внутреннего или, иначе говоря, внешнего единства: это — механизм. т. II, с. 129
Но так как в нем, во-вторых, это единство оказывается имманентным законом самих объектов, то их отношение становится их своеобразным, основанным на их законе, различием и таким соотношением, в котором их определенная самостоятельность снимает себя: это — химизм. т. II, с. 129
В-третьих, это существенное единство объектов именно поэтому положено как отличное от их самостоятельности; оно есть субъективное понятие, но положенное как само по себе соотносящееся с объективностью, — как цель: это — телеология. т. II, с. 129
Различает их одно: насколько связь принадлежит самим вещам. В механизме связь вещам чужда; в химизме она их собственный закон, но они в ней гибнут; в цели связь есть то, ради чего они существуют. Эта страница — о первой ступени.
Ещё одна непосредственность
Слово «объективность» встаёт в ряд, который мы проходили с самого начала.
Бытие есть вообще первая непосредственность, а наличное бытие есть она же с первой определенностью… Наконец, объективность есть такая непосредственность, к которой понятие определяет себя через снятие своей абстрактности и опосредствования. т. II, с. 127
Ряд: бытие → наличное бытие → существование → действительность → объективность. Каждый раз это «просто есть» — но каждый раз оно получено дорогой ценой и потому означает разное.
Здесь же — редкая у Гегеля прямая оговорка о том, откуда берутся его слова:
Философия имеет право выбирать из языка повседневной жизни, созданного для мира представлений, такие выражения, которые кажутся близко подходящими к определениям понятия.т. II, с. 127
И тут же — отказ доказывать, что в обиходе слово значит то же самое: «повседневная жизнь обладает не понятиями, а представлениями, и уже сама философия должна познать понятие того, что вне ее есть только представление» (т. II, с. 127).
Довод, что различие «быть» и «существовать» всё-таки чувствуется в языке, он приводит такой:
но по меньшей мере они не станут, например, смешивать «бытие» в смысле связки суждения с выражением «существовать», не скажут: «этот товар существует дорогой, пригодный» и так далее, «деньги существуют металл или металлические» вместо: «этот товар есть дорогой, пригодный», «деньги суть металл и т. д.»т. II, с. 127
А в сноске на той же странице — находка из французского донесения, где начальник экспедиции пишет, что долго не было ветра: «le vent ayant été longtemps sans exister» (т. II, с. 127), буквально «ветер долго пробыл без того, чтобы существовать». Гегель замечает, что различие тут возникло просто по аналогии с оборотом «он долго пробыл, не написав мне».
Сто талеровСамый знаменитый контрпример в истории философии — и попытка Гегеля его обойти
Переход понятия в объективность Гегель тут же отождествляет со старым спором: можно ли из понятия вывести существование. Спор считался закрытым Кантом, и Гегель открывает его заново.
Само собой явствует, что этот последний переход по своему определению тождественен с тем, что в прежнее время выступало в метафизике как умозаключение от понятия, а именно, от понятия бога к его существованию или как так называемое онтологическое доказательство бытия божия. т. II, с. 124
Известно также, что возвышеннейшая мысль Декарта, согласно которой бог есть то, понятие чего заключает в себе его бытие… была в конце концов побеждена критикой разума и той мыслью, что невозможно выколупать существование из понятия. т. II, с. 124
Разбор этого примера стоит в первом томе, и Гегель сам отсылает туда — ссылка на «стр. 67–72» в нашем издании попадает точно.
Кантова критика напирает, главным образом, на то, что существование или бытие (которые здесь считаются равнозначными) не составляет свойства или реального предиката, т. е. не составляет понятия чего-то такого, что может прибавиться к понятию некоторой вещи. т. I, с. 68
сто талеров не сделаются меньше, если их нет, и больше, если они есть. Различие должно притти из другой сферы. т. I, с. 68
Ответ Гегеля в первом томе: разница между «есть сто талеров» и «нет ста талеров» — это не разница бытия и ничто, а разница наличного бытия. «Лишь наличное бытие содержит в себе реальное различие между бытием и ничто, а именно, некое нечто и некое другое» (т. I, с. 69). А изолированные сто талеров в голове — «это так называемое понятие ста талеров есть ложное понятие» (т. I, с. 69): понятием тут назвали картинку.
Ход Гегеля: не чинить доказательство, а сменить вопрос
Бытие само по себе или даже наличное бытие есть столь скудное и ограниченное определение, что трудность найти последнее в понятии несомненно могла возникнуть лишь оттого, что не подвергли рассмотрению вопрос о том, что же такое само это бытие или наличное бытие. т. II, с. 125
Бог, как живой бог, а еще более, как абсолютный дух, познается лишь в своем действовании. т. II, с. 125
В чём манёвр. Гегель не пытается спасти вывод «из понятия следует существование». Он говорит, что спорящие обе стороны понимали под «бытием» слишком бедную вещь — голое «имеется в наличии», как талеры в кармане: «чем-то схватываемым только рукой, а не духом» (т. II, с. 126).
Чем он это заменяет. Объективностью — тем, что вещь есть в своём действовании и в своих связях. Отсюда и правило про предикаты: «субъект лишь в своем предикате приобретает определенность и содержание, а до этого… он для познания через понятие есть лишь одно название» (т. II, с. 125).
Честно говоря, это не доказательство. Это отказ от постановки вопроса вместе с обещанием, что весь дальнейший ход логики и есть настоящий ответ. Принимать его или нет — зависит от того, принят ли весь ход.
Как рассудили после
Большинство философов сегодня считает, что победил здесь Кант, и его победу удалось сделать точной. Готлоб Фреге, а за ним Бертран Рассел показали, что «существует» ведёт себя в языке не как признак, а как квантор (quantifier — слово, говорящее «сколько»): «львы существуют» значит не «у львов есть свойство существовать», а «понятие „лев“ не пусто». Признак приписывают предмету; существование приписывают понятию. Поэтому из содержания понятия, каким бы богатым оно ни было, нельзя вывести, что под него что-то подпадает.
Возражение Гегеля этого не отменяет, потому что оно о другом: он согласен, что из «понятия» в смысле картинки в голове ничего не выведешь, и как раз считает такое понятие ложным. Но и его собственный ход не даёт доказательства существования бога — он даёт программу: считать доказанным лишь то, что показало себя в действии. Читателю, который эту программу не принял, здесь предъявить нечего.
КучаОпределение механизма, которое стоит выучить: связь, чужая природе связанного
Механизм у Гегеля — не наука механика и не «устройство с шестерёнками». Это ранг связи: самый бедный из возможных.
Характер механизма заключается в том, что, какое бы соотношение ни имело место между теми, которые соединены, это соотношение есть чуждое им соотношение, не касающееся их природы… т. II, с. 129–130
…хотя бы даже это соотношение и было связано с видимостью некоторого единого, оно все же остается не чем иным, как сложением, смесью, кучей и т. д. т. II, с. 130
Проверка простая и вполне рабочая по сей день: убрать элемент. Если остальные не заметили — связь была внешней, перед вами куча. Если без него нет и остальных — связь принадлежит их природе, и это уже не механизм. Кучу песка можно черпать пригоршнями; из организма нельзя вынуть кровообращение.
Механизм бывает и в голове
Самое неожиданное место главы: Гегель тут же переносит слово с вещей на дух — и оно ничуть не портится.
Подобно материальному механизму, духовный механизм также состоит в том, что соотнесенные в духе моменты остаются внешними и по отношению друг к другу и по отношению к нему самому. т. II, с. 130
Механический способ представления, механическая память, привычка, механический образ действия означают, что в том, что дух воспринимает или делает, недостает его своеобразного проникновения и присутствия. т. II, с. 130
Механическая память — вызубренное стихотворение, где строки держатся друг за друга порядком, а не смыслом. Собьёшься в середине — дальше не пойдёт, потому что связь между строками для их содержания внешняя. Тот же признак, что и в опыте: убери элемент — и станет видно, чем он был связан с остальными.
Почему это не ругательство. Гегель прямо говорит, что и механическая память требует самодеятельности: «Хотя его теоретический или практический механизм не может иметь места без его самодеятельности, без некоторого стремления и сознания, здесь, однако, отсутствует свобода индивидуальности» (т. II, с. 130). Речь о том, что связь не проникнута смыслом, а не о том, что человек — автомат.
Не атом и не монада
Он, однако, не состоит из атомов, ибо последние не суть объекты, так как они не суть тотальности. т. II, с. 131
Лейбницевская монада имела бы большее право считаться объектом, так как она есть тотальность представления о мире, но, будучи замкнутой в своей интенсивной субъективности, она должна быть по крайней мере существенно единой внутри себя. т. II, с. 131
Объект здесь — не мельчайшая частица и не замкнутая душа мира, а нечто иное: целое, которому безразлично, что оно целое. «должен поэтому рассматриваться как нечто составное, как агрегат» (т. II, с. 131). Именно безразличие, а не размер, делает объект механическим.
«Потому что вон то»Как объяснение через другой объект превращается в бесконечную цепочку и в тавтологию
Если определённость каждого объекта лежит не в нём, а в соседнем, то спрашивать «почему он такой?» можно бесконечно — и ни один шаг ничего не прибавит.
Объект, стало быть, подобно какому-либо наличному бытию вообще, имеет определенность своей тотальности вне себя, в других объектах, эти последние в свою очередь имеют эту определенность точно так же вне себя и так далее до бесконечности. т. II, с. 131
Здесь поэтому нигде нет принципа самоопределения; детерминизм… указывает для каждого определения объекта определение некоторого другого объекта, но этот другой объект равным образом безразличен как к своей определяемости (детерминированности), так и к своему активному поведению. т. II, с. 132
Детерминизм в силу этого сам тоже столь неопределенен, что ему приходится шествовать вперед до бесконечности; он может по произволу остановиться на любом пункте и при этом чувствовать удовлетворение… т. II, с. 132
определенность лишь удвоена, выступая сперва в одном объекте, а затем в другом; она безоговорочно есть лишь нечто тождественное, и объяснение или постижение постольку тавтологично. т. II, с. 132
Тавтология (tautology — повторение того же самого другими словами). Обвинение такое: определённость не изменилась, она только переехала из одного объекта в другой. Была «эта скорость» здесь — стала «эта же скорость» там. Различия не возникло, значит и объяснения не возникло: «имеется лишь одна определенность, и то обстоятельство, что она двойная, именно и выражает собой эту внешность» (т. II, с. 132).
Где противоречие. Объекты полностью безразличны друг к другу — и при этом их определённость одна и та же. «Тем самым имеется противоречие между полным безразличием объектов друг к другу и тождеством их определенности» (т. II, с. 132). Из этого противоречия и рождается следующий раздел: механический процесс.
Здесь стоит возразить Гегелю
Объяснение через другой объект, говорит Гегель, «есть лишь пустое слово, так как в другом объекте, к которому оно переходит, нет никакого самоопределения» (т. II, с. 132). Сказано слишком широко. Объяснение через другие тела — это ровно то, чем занимается физика, и пустым словом оно не является: закон всемирного тяготения не переставляет одну и ту же определённость с места на место, а связывает массы, расстояния и ускорения численно и проверяемо. Тавтологии тут нет, есть измеримое предсказание.
Что от возражения остаётся: цепочка «это из-за того» действительно никогда не объясняет, почему система в целом устроена так, а не иначе, и почему законы именно таковы. Удар Гегеля попадает не в физику как занятие, а в детерминизм как философскую позицию — в заявку, что перечисление внешних причин исчерпывает вопрос. Заметьте, что и сам он не отменяет цепочку, а требует найти в ней центр; чем это кончится, видно в последнем разделе главы.
Сообщение, реакция, покойТри такта, из которых состоит всякое механическое взаимодействие — от толчка до судьбы
Замкнутые в себе вещи вообще не могли бы действовать друг на друга. Значит, чтобы взаимодействие было, они должны быть открыты — и Гегель разбирает, как именно.
Если объекты рассматриваются лишь как замкнутые внутри себя тотальности, то они не могут действовать друг на друга. В этом определении они суть то же самое, что монады, которые именно поэтому мыслились как не оказывающие ни малейшего воздействия друг на друга. т. II, с. 132
Такт первый: сообщение
Духовное сообщение… есть само по себе некоторое идеализованное соотношение, в котором какая-нибудь определенность непрерывно продолжается непомутненной от одного лица к другому и становится всеобщим достоянием без всякого изменения, подобно тому как благоухание свободно распространяется в не оказывающей противодействия атмосфере. т. II, с. 134
Законы, нравы и вообще разумные представления суть в сфере духовного такое способное быть сообщаемым содержание, пронизывающее собою индивидуумов бессознательным образом и проявляющее в них свою силу. т. II, с. 135
В телесной области роль такого «сообщаемого» играют, по Гегелю, «движение, теплота, магнетизм, электричество и т. п.» (т. II, с. 135) — то, что в физике его времени называли невесомыми деятелями. Существенно тут не устаревшее название, а признак: сообщается то, что не привязано к отдельной вещи и потому может пройти через многие, не изменившись.
Такт второй: реакция
Это восстановление есть реакция вообще. т. II, с. 135
Реакция равна действию… сообщенное есть объективное; оно, следовательно, остается субстанциальным определением объектов при их предположенной разности; всеобщее, стало быть, вместе с тем специфицируется в них, и поэтому каждый объект не просто отдает обратно все действие, а получает и свою специфическую долю. т. II, с. 135
И да, и нет. Формула «действие равно противодействию» взята прямо из механики, и Гегель ею пользуется. Но он тут же делает то, чего в третьем законе нет: различает две разные вещи, которые обе называются реакцией.
Первая — «обратное отталкивание толчка» (т. II, с. 135): просто равный ответный импульс, физика в чистом виде.
Вторая — распределение: сообщённое остаётся в объектах, но каждый берёт свою долю по своей природе. Одинаковый нагрев даёт разную температуру разным телам; один и тот же закон разные люди исполняют по-разному. Это уже не третий закон, а мысль о том, что всеобщее в каждом специфицируется.
Зачем различение. Первая реакция ничего не оставляет: толчок вернулся, всё как было. Вторая оставляет след — и именно из неё вырастет продукт процесса.
Такт третий: покой
Действие переходит вследствие этого в покой. Оно оказывается некоторым лишь поверхностным, преходящим изменением в замкнутой внутри себя безразличной тотальности объекта т. II, с. 136
С другой стороны, результат механического процесса вместе с тем еще не имеется уже до него самого; его конец не наличествует в его начале, как это имеет место относительно цели. т. II, с. 136
Вот и точная разница между механизмом и целью, ради которой затеян весь отдел: в механизме конца нет в начале. Ударили — что-то получилось; получившееся для самого объекта случайно. В цели наоборот: то, чем дело кончится, есть уже в его начале. Третий разбор отдела будет об этом.
Кого нельзя задеть
Дальше идёт «реальный» процесс — между неравными. И здесь Гегель делает наблюдение, звучащее почти как афоризм.
Более слабый объект может быть охвачен и пронизан более сильным лишь постольку, поскольку первый объект воспринимает его в себя и образует с ним одну сферу. т. II, с. 137
если представить себе нечто совсем глупое или неблагородное, то высокий ум или благородство не могут произвести на него никакого впечатления; единственно последовательное средство против разума состоит в том, чтобы совсем не связываться с ним. т. II, с. 137
Мысль точная: подействовать можно только на то, что с тобой в одной сфере. «Если бы они не находились в одной сфере, то их соотношение друг с другом было бы бесконечным суждением, и между ними не был бы возможен никакой процесс» (т. II, с. 138) — это то самое бесконечное суждение из главы о суждении: «роза не есть слон», связи нет вообще.
Пример, который не выдерживает проверки
В подтверждение Гегель приводит два случая: «свободно висящий в воздухе платок не пробивается ружейной пулей» (т. II, с. 137) и «слабая органическая восприимчивость возбуждается не столько сильными, сколько слабыми раздражителями» (т. II, с. 137).
Первое неверно: пуля пробивает свободно висящую ткань. Верно другое — неподвижно закреплённая мишень разрушается сильнее, чем свободно висящая, потому что свободная уступает и уносит часть импульса; поэтому подвешенное одеяло гасит брошенный мяч лучше, чем жёсткая доска. Наблюдение настоящее, пример подобран неудачно.
Второе взято из медицинской теории возбудимости, ходовой около 1800 года и с тех пор оставленной. Общий тезис от этого не рушится — он о том, что взаимодействие требует общей сферы, — но опирается он здесь на физиологию, которой больше нет.
Судьба
Последний шаг раздела: если сообщённое сильнее, чем объект способен вместить, сопротивление ломается.
Его относительная несамостоятельность проявляется в том, что его единичность не обладает вместимостью для сообщаемого и потому разрывается последним, так как он не может конституироваться в этом всеобщем как субъект, не может сделать его своим предикатом. т. II, с. 138
Мощь, взятая как объективная всеобщность и как насилие над объектом, есть то, что называют судьбой. Понятие судьбы относится к сфере механизма, поскольку судьбу называют слепой, т. е. поскольку ее объективная всеобщность не познается субъектом в ее специфическом своеобразии. т. II, с. 138
Судьбу в собственном смысле имеет только самосознание, так как оно свободно и поэтому в единичности своего «я» выступает безоговорочно в себе и для себя, может противопоставлять себя своей объективной всеобщности и отчуждаться от нее. т. II, с. 138
Из этого Гегель выводит фразу, которая читается тяжело и требует точного разбора:
Народ, не совершающий никаких деяний, безупречен; он закутан в объективную нравственную всеобщность и растворен в ней, лишен той индивидуальности, которая движет неподвижное…т. II, с. 139
Что тут сказано. «Безупречен» здесь не похвала. Слово стоит в паре с «растворён» и «лишён индивидуальности»: безупречен, как безупречен камень. Модель взята из греческой трагедии — герой навлекает на себя судьбу именно поступком, потому что поступок выделяет его из общего порядка. «для того чтобы такого рода судьба могла получить власть над самосознанием, последнее должно было дать себе какую-нибудь определенность, идущую против существенной всеобщности, должно было совершить некоторое деяние» (т. II, с. 138).
Чего тут не сказано. Что деяния хороши сами по себе, что бездействие постыдно и что народы делятся на исторические и неисторические. Такие выводы из этого места делали позже, и на них стоит смотреть отдельно — фраза к ним располагает, но сама по себе их не содержит.
Зачем это тут вообще. Гегель показывает предел механизма: судьба — это мощь, которая объективна и всеобща, но не познана тем, над кем она власть. Как только она познана в своём своеобразии, слепая судьба перестаёт быть судьбой и становится законом. Именно это и произойдёт в следующем разделе.
Центр и законГде механизм становится свободным — и где Гегель заходит на территорию физики
Итог процесса: определённость, которую объект гонял по кругу, наконец собралась в одну точку. Эта точка и есть центр.
Эта рефлексия в себя есть теперь, как выяснилось, объективная единость объектов, представляющая собой индивидуальную самостоятельность, — центр. т. II, с. 139
В материальном мире такой всеобщностью служит центральное тело, которое есть род (однако в смысле индивидуальной всеобщности) единичных объектов и их механического процесса. т. II, с. 140
«Род» тут сказано всерьёз: Солнце для Гегеля — не самое большое из тел, а то, что делает эти тела системой, их всеобщее в виде отдельной вещи. Отсюда и странно звучащее «Их тождеством с центральным телом служит, стало быть, скорее покой, а именно, бытие в их центре» (т. II, с. 140).
А вот здесь Гегель спорит с физикой — и проигрывает
Поэтому, когда в механике принимается, что приведенное в движение тело продолжало бы вообще двигаться дальше по прямой линии до бесконечности, если бы оно не теряло своего движения вследствие внешнего сопротивления, то это — пустая абстракция. т. II, с. 140
Это отрицание закона инерции — первого закона Ньютона. И дальше: «Трение или какая-бы то ни было другая форма сопротивления есть лишь проявление центральности» (т. II, с. 140).
Обе мысли неверны. Инерция — не идеализация, которую поправляет более глубокая истина, а основание всей механики: тело в межзвёздном пространстве, вдали от любых центров, действительно движется прямо и равномерно, и на этом считаются траектории аппаратов, ускорителей и всего прочего. Трение же — контактное взаимодействие поверхностей, к тяготению отношения не имеющее: оно есть и в невесомости.
Что за этим стояло: Гегель возражал против картины, в которой Солнечная система — это тела, летящие по прямой, плюс мешающая им сила. Он прав в том, что реальная система не описывается как «прямое движение с поправками»: орбита есть целое, а не сумма. Но это довод в пользу того, какая идеализация полезнее, а не опровержение инерции. Приняв её за пустую абстракцию, он сделал ровно то, за что сам ругал: судил о естествознании из логики.
Три умозаключения, а вещей всё те же три
Теперь центр расщепляется: вокруг абсолютного центра появляются относительные, а вокруг тех — несамостоятельные тела. И каждое из трёх по очереди оказывается серединой — в точности как фигуры умозаключения из прошлой главы.
Подобным же образом и правительство, индивидуумы-граждане и потребности или внешняя жизнь единичных людей суть три термина, каждый из которых есть средний термин для двух остальных. т. II, с. 142
Правительство есть тот абсолютный центр, в котором один крайний термин — единичные — сомкнут с другим крайним термином — с их внешним существованием. т. II, с. 142
Что делает Гегель. Один и тот же чертёж он прикладывает к Солнечной системе и к государству. Формально это законно: он утверждает не сходство содержания, а тождество структуры — трёх позиций, каждая из которых может быть серединой.
Где риск. Ровно тут работает возражение, которое он сам сформулировал главой раньше: аналогия тем поверхностнее, чем более внешне общее у случаев. Если общее у Солнца и правительства — только «быть центром», то перенос ничего не доказывает, а лишь придаёт политическому устройству вид природной необходимости.
Что можно взять, не принимая целого. Полезен сам приём: спрашивать про любую систему, кто в ней стоит серединой — и замечать, что ответ меняется в зависимости от того, что мы объясняем. Правительство — середина, когда объясняют, как граждане связаны со своей внешней жизнью; граждане — середина, когда объясняют, откуда у правительства действительность. Обе фразы верны и не отменяют друг друга. Это уже не мало.
Заметьте и то, чего тут нет. Третье умозаключение — где серединой служат потребности — Гегель называет «умозаключением видимости» и говорит, что оно «будучи чисто субъективным, переходит в те другие умозаключения» (т. II, с. 142). То есть связь людей через их нужды он ставит ниже всех. Это его выбор, и он спорный.
Правило или закон
Порядок, представляющий собой чисто внешнюю определенность объектов, перешел в имманентное и объективное определение; последнее есть закон. т. II, с. 142
Мертвый механизм представлял собой рассмотренный выше механический процесс объектов, которые непосредственно казались самостоятельными, но именно поэтому на самом деле несамостоятельны и имеют свой центр вне себя. Этот процесс, переходящий в покой, обнаруживает либо случайность и неопределенную неодинаковость, либо формальное единообразие. Это единообразие есть правило, но не закон. т. II, с. 143
Правило — замеченное единообразие: так бывает всегда. Оно ничего не объясняет и держится на том, что до сих пор не встретилось исключение. Гегелевский пример правила — расположение, порядок частей: они одинаковы, но их одинаковость случайна для них самих.
Закон — различие, принадлежащее самому предмету: «этот закон, как различие в самом себе, есть непреходящий источник само себя возбуждающего движения» (т. II, с. 143). Закон не только описывает движение, но и есть то, почему оно не прекращается.
Свободная необходимость. Отсюда странное сочетание слов: «поскольку закон в идеальности своего различия соотносится лишь с собой, он есть свободная необходимость» (т. II, с. 143). Необходимость — потому что иначе быть не может; свободная — потому что определяется не извне, а собой. В механизме «мёртвом» необходимость шла снаружи, и потому была слепой судьбой.
И тут же — предел, который заставляет идти дальше: «Однако эта душа еще погружена в свое тело» (т. II, с. 143). Закон уже имманентен объектам, но ещё не противопоставлен им, а значит, различие внутри системы не есть различие самих объектов. Следующая ступень сделает объекты по природе разными и потому нуждающимися друг в друге. Это химизм.
Три частые ошибки
«Механизм — это про машины и физику: рычаги, толчки, шестерёнки».
Это ранг связи, а не область науки: связь, «не касающееся их природы» соотношение (т. II, с. 129–130). Механической бывает и память, и привычка, и порядок слов в зазубренном стихотворении. И наоборот: механика как наука занимается вовсе не только «механизмом» в этом смысле.
«Объективное — это то, что существует вне нас».
У слова два противоположных значения, и оба в ходу: «объективность имеет двоякое значение — значение чего-то противостоящего самостоятельному понятию, но также и значение чего-то в-себе-и-для-себя-сущего» (т. II, с. 128). «Объективная оценка» — это второе значение, и оно как раз про свободу от внешней случайности.
«Раз Гегель называет детерминизм пустым словом, а инерцию — пустой абстракцией, он вообще против естествознания».
Мишень у него философская: заявка, что перечень внешних причин исчерпывает вопрос. Но в двух конкретных физических утверждениях он именно ошибается — инерция не абстракция, трение не проявление центральности. Одно не отменяет другого: тезис о ранге объяснения стоит, а физика в этих абзацах неверна.
Слова этой главы
Душа, погружённая в телоМеханизм дошёл до закона — и упёрся в то, что объекты в нём по-прежнему одинаковы
Свободный механизм уже имеет закон, и закон уже принадлежит самим объектам. Но различие внутри системы — это различие мест и ролей, а не различие природ: любую планету можно поменять местами с другой, и закон не заметит.
Следующая ступень снимает именно это. В химизме объекты по своей природе не самодостаточны: они есть то, что они есть, лишь по отношению к своему другому — и потому стремятся к нему и в соединении с ним гибнут. Дальше: химизм и телеология, т. II, с. 144–169.