Абсолютное отношениеНе «отношение чего-то к чему-то», а отношение, у которого стороны — оно же само
Слепая необходимость назвала себя субстанцией. И первое, что делает Гегель, — снимает соблазн понять её как вещь.
Абсолютная необходимость не есть ни необходимое, ни тем менее некоторое необходимое, а есть необходимость — бытие всецело как рефлексия. Наука логики, т. 1, с. 504
И следом — сравнение, одно из самых удачных в книге:
Подобно тому как свет в природе не есть ни нечто, ни вещь, а его бытие есть лишь его свечение, так и проявление есть равная самой себе абсолютная действительность. с. 504
Почему свет. Свет не «вещь, которая светит». Нет светящегося предмета отдельно и свечения отдельно: свет и есть свечение. Ровно так же абсолютное не «нечто, которое проявляется» — оно и есть проявление.
Что это отменяет. Последний остаток картины «за явлением стоит носитель». Носителя нет — а есть отношение, стороны которого целиком его же.
Оговорка про физику. Гегель берёт свет так, как его понимали в его время. Довод от этого не зависит: он логический, а свет — иллюстрация.
План главы Гегель даёт одним абзацем (с. 505):
СубстанцияНе то, что стоит за вещами, а мощь, которая одним и тем же движением творит и разрушает
Определение субстанции Гегель даёт сразу с оговоркой, которая отсекает привычное представление.
…она не есть ни нерефлектированное непосредственное, ни нечто абстрактное, стоящее позади существования и явления, а есть сама непосредственная действительность и притом как абсолютная рефлектированность в себя, как в-себе-и-для-себя-сущее устойчивое наличие. с. 505
Дальше — то, ради чего этот раздел стоит прочесть:
Переводя возможность в действительность с ее содержанием, субстанция проявляет себя как творящую мощь, а возвращая действительное в возможность, она проявляет себя как разрушающую мощь. с. 506–507
Но и то и другое тождественно: творчество разрушает, разрушение — творит; ибо отрицательное и положительное, возможность и действительность, абсолютно соединены в субстанциальной необходимости. с. 507
Почему это одно движение. Чтобы одно вступило в действительность, другое должно уйти в возможность: место одно. Творение чего-то и есть исчезновение чего-то. Разные слова — один акт.
Что это не значит. Не «всё бессмысленно» и не «всё равно». Гегель описывает форму: там, где что-то возникает за счёт исчезновения другого, нет двух отдельных сил — созидающей и разрушающей.
Где это уже встречалось. В самом начале книги первой: становление как единство возникновения и прехождения. Здесь оно вернулось на уровне субстанции.
И важная деталь про сами акциденции — про то, что власть не у них:
Акциденции как таковые, — а их много, так как множественность есть одно из определений бытия, — не имеют власти одна над другой. с. 507
Когда кажется, что одно акцидентальное берёт верх над другим, «на самом деле оба их объемлет собою власть субстанции» (с. 507). Это прямая заготовка к следующему разделу: то, что мы называем причиной и действием, — две акциденции, а не два самостоятельных деятеля.
Причина и действиеСамое ходовое объяснительное слово — и разбор, после которого им трудно пользоваться не задумываясь
Субстанция, определившая себя против другого, называется причиной; её положенность — действием.
Последняя, стало быть, есть вообще снятая субстанциальность, нечто лишь положенное — действие; а для-себя-сущая субстанция есть причина. с. 508
И сразу — двойное утверждение, которое всё решает:
Действие поэтому не содержит в себе вообще ничего такого, чего не содержит в себе причина. И обратно, причина не содержит в себе ничего такого, чего нет в ее действии. с. 510
Отсюда — приговор конечной причинности:
В силу такого тождества содержания, эта причинность представляет собой аналитическое предложение. с. 510
Вот разбор первого из них дословно:
Например, дождь есть причина мокроты, которая есть его действие; «дождь производит мокроту», это есть аналитическое предложение; та же самая вода, которая составляет дождь, и есть мокрота; но как дождь, эта вода существует в форме особой вещи, а как мокрота или влажность, она есть как бы прилагательное, нечто положенное, которое, как предполагается, уже не имеет своего устойчивого наличия в себе самом; и как одно, так и другое определение одинаково внешни воде. с. 511
Что такое «аналитическое предложение». Такое, где сказуемое уже содержится в подлежащем: «холостяк не женат». Оно всегда верно и ничего не сообщает. Гегель говорит, что «дождь производит мокроту» устроено так же.
Где же тогда объяснение. Его нет. Мы назвали одну и ту же воду двумя словами и переход от одного слова к другому выдали за причинную связь.
Это не значит, что причин не бывает. Это значит, что эта форма — «указать причину и тем объяснить» — на конечных примерах вырождается в тавтологию. Гегель тут же покажет, что бывает, когда причину ищут подальше.
А вот пример с толчком — тот, где тождество содержания видно прямо в счёте:
…но и до и после толчка имеется одно и то же количество движения, одно и то же существование, содержавшееся в толкающем теле и сообщенное им толкаемому; и сколько оно сообщает, столько же оно само и теряет. с. 511
И тонкое, но важное уточнение — про то, чем причина является, а чем нет:
…лишь те из его свойств, которые сказываются в действии, присущи ему как причине; по прочим же своим свойствам он не есть причина. с. 511
Живописец, кроме красок и формы картины, имеет ещё «другое содержание» — но к картине как причина он относится только тем, что в ней сказалось. Толкающее тело каменное или деревянное, зелёное или жёлтое — «это не соучаствует в его толчке, и постольку это тело не есть причина» (с. 511).
Отдалённые причиныПочему тавтология незаметна, когда причину ищут подальше, — и почему это не спасает
Возражение напрашивается: но ведь причина не всегда «та же вода». Гегель отвечает на него прямо.
Изменение формы, претерпеваемое лежащей в основании вещью в этом переходе через многие промежуточные члены, прикрывает собою то тождество, которое при этом удерживается самой вещью. с. 512
И приводит пример, который стоит разобрать по шагам:
Но ясно, что, например, не этот выстрел есть сам по себе причина, а причиной служит лишь соединение его с другими действующими определениями. Или, правильнее сказать, он вообще есть не причина, а лишь отдельный момент в обстоятельствах, сделавших возможным результат. с. 512
Через несколько страниц то же самое сказано в общем виде: «Это соединение противоположных определений в сущем субстрате образует собой бесконечный регресс от причин к причинам» (с. 515). Тот же вид дурной бесконечности, что был в опыте с бесконечной делимостью.
Где причинность вообще не работает
Дальше идёт самое спорное место главы — и его стоит прочесть целиком, прежде чем соглашаться или спорить.
Так например, недопустимо говорить, что пища есть причина крови, или что такие-то кушанья или холод, сырость суть причины лихорадки и т. п.; так же недопустимо указывать на климат Ионии как на причину творений Гомера, или на честолюбие Цезаря как на причину падения республиканского строя в Риме. с. 512
Довод при этом не «так не бывает», а вот какой:
…ибо живое не дает причине дойти до ее действия, т. е. упраздняет ее как причину. с. 512
В чём собственно претензия. Причинность по его определению требует, чтобы действие было ничем иным, как проявлением причины, — то же содержание, только в другой форме. Но живое перерабатывает то, что на него подействовало: пища не появляется в крови как пища. Значит, содержание не то же, и слово «причина» здесь работает не по своему определению.
Чего это не отменяет. Ни того, что без пищи не будет крови, ни того, что сырость связана с болезнью. Отменяется лишь право сказать «объяснено», указав причину.
Как это читать сегодня. Естественные науки давно и успешно строят причинные модели живого — но они и не обещают, что следствие есть только проявление причины. Гегелевское узкое понятие причины и современное статистическое понятие — разные вещи; спор тут скорее о слове, чем о фактах.
И, наконец, про исторические объяснения — место, читающееся почти как фельетон:
В истории стало обычным острое словцо, что из малых причин происходят большие действия, и поэтому для объяснения широко и глубоко захватывающего события приводят какой-нибудь анекдот как первую причину. с. 512–513
Эта арабескная манера излагать историю, согласно которой из ничтожного зыбкого стебля вырастает какой-либо большой образ (Gestalt), представляет собою поэтому хотя и остроумную, но в высшей степени поверхностную трактовку истории. с. 513
Его собственное предложение: такое мелкое обстоятельство — не причина, а повод, «вместо которого он мог бы воспользоваться бесчисленным множеством других поводов» (с. 513). Отличить причину от повода — практический вывод из всей этой страницы.
Действие и противодействиеПричина, которая сама себе создаёт то, на что действует
Из бесконечного ряда причин выход один: заметить, что причина сама производит своё условие.
Причинность, следовательно, предполагает сама себя или обусловливает себя. с. 516
Так появляются две субстанции — деятельная и пассивная. И здесь Гегель употребляет слово, на котором стоит остановиться.
Насилие есть явление мощи или мощь как нечто внешнее. с. 517
Поэтому над тем, что подвергается насилию, не только можно, но и необходимо должно совершать насилие; то, что имеет возможность совершать насилие над другим, имеет эту возможность лишь потому, что в совершаемом им насилии его собственная мощь проявляет как себя, так и другое. с. 518
Это предложение нужно читать буквально — и в его собственном контексте
Речь идёт не о людях и не о политике, а о двух логических определениях: деятельной и пассивной субстанции. «Пассивной» называется здесь не жертва, а то, что определено только как положенное, — то есть то, что уже по своему понятию есть чья-то положенность.
Утверждение тогда читается так: подействовать «извне» можно ровно на то, что уже в себе есть положенность другого; в этом смысле такое воздействие лишь обнаруживает, чем это нечто было. Гегель прямо говорит: пассивная субстанция «полагается насилием лишь как то, что она есть поистине» (с. 518).
Брать эту фразу как правило поведения — значит переносить логическую категорию на человеческие отношения, чего сам текст здесь не делает: об этических и исторических отношениях он специально говорит, что они «принадлежат области идеи» и разбираются не тут (с. 512). Фраза от этого не становится менее резкой; но резкость её — не политическая.
Итог раздела снимает и это противопоставление:
Полагаемость некоторым другим и собственное становление есть одно и то же. с. 518
То есть: «на меня подействовали» и «я сам себя определил» здесь описывают один и тот же процесс с двух сторон. Отсюда прямой путь к последнему разделу.
ВзаимодействиеКруг замыкается — и на последней странице появляется слово «свобода»
Ряд причин перестаёт уходить в бесконечность, когда действие возвращается к тому, кто действовал.
Взаимодействие есть поэтому лишь сама причинность; причина не только имеет некоторое действие, а в действии она как причина находится в соотношении с самой собою. с. 520
Что изменилось. Раньше действие уходило в другую субстанцию и там начинало новый ряд. Теперь оно возвращается — и то, что действовало, встречает в результате себя.
Где мы это уже видели. В опыте с двумя силами: возбуждающая возбуждает лишь постольку, поскольку возбуждается. Там это выглядело тупиком; здесь оказывается разрешением.
Почему «лишь сама причинность». Взаимодействие — не новый, более сложный вид связи. Это причинность, которая наконец видит, что действовала на себя.
И вот последний ход первого тома:
Необходимость есть, таким образом, внутреннее тождество; причинность есть его проявление, в котором ее видимость субстанциального инобытия сняла себя и необходимость возведена в свободу. с. 521
Необходимость становится свободой не в силу того, что она исчезает, а только в силу того, что ее пока еще внутреннее тождество проявляется… с. 521
Против чего это сказано. Против картины, где свобода начинается там, где кончается необходимость: чем меньше связей, тем свободнее. Здесь наоборот — свобода появляется не от исчезновения необходимости, а от того, что она перестаёт быть слепой.
Вспомните «слепую необходимость». Она была слепа потому, что стороны не видели своей связи. Свобода здесь — та же связь, но обнаружившая себя.
Что это не решает. Это утверждение о логической форме, а не о человеческой свободе воли. Что из него следует для этики и истории, Гегель разбирает в других книгах.
Последнее предложение первого тома:
Это есть понятие, царство субъективности или свободы. с. 522
На этом объективная логика закончена. Дальше идёт вторая часть — субъективная логика, учение о понятии; это отдельный том.
Три частые ошибки
«Субстанция — это неизменная основа, лежащая под вещами и за ними».
Она «не есть ни нерефлектированное непосредственное, ни нечто абстрактное, стоящее позади существования и явления, а есть сама непосредственная действительность» (с. 505). И действует она одним движением: «творчество разрушает, разрушение — творит» (с. 507).
«Указать причину — значит объяснить».
«Действие поэтому не содержит в себе вообще ничего такого, чего не содержит в себе причина» (с. 510). На конечных примерах это вырождается в тавтологию: «дождь производит мокроту» — «та же самая вода, которая составляет дождь, и есть мокрота» (с. 511).
«Свобода — это отсутствие необходимости».
«Необходимость становится свободой не в силу того, что она исчезает, а только в силу того, что ее пока еще внутреннее тождество проявляется» (с. 521). Свобода тут — не разрыв связи, а связь, переставшая быть слепой.
Слова этой главы
Весь путь целикомОт чистого бытия до понятия — 460 страниц одним списком
Первый том «Науки логики» — объективная логика: учение о бытии и учение о сущности. Вот дорога, по которой мы прошли.
Дальше — второй том, субъективная логика: учение о понятии, суждении, умозаключении, объекте и идее. Это отдельная книга с собственной нумерацией страниц; её разбор начинается со вступления «О понятии вообще».